ВВС немедленно вызвал сильную и негативную реакцию. Хотя некоторые радикальные феминистки согласились с аргументами группы, большинство были в возмущении, авторов называли «контрреволюционерками», которые обесценивают борьбу женщин за свободу в отношениях с мужчинами. Главный автор ВВС, Шейла Джеффрис, говорит, что буклет подвергался нападкам «даже среди лесбиянок, что шокировало. Довольно многие сердились на группу, которая это написала. Они считали, что это приведет к враждебному отношению к ним со стороны разгневанных гетеросексуальных феминисток».

Неудивительно, что буклет считался таким скандальным. «Мы считаем, что у серьезных феминисток нет другого выхода, кроме как бросить гетеросексуальность», – говорилось в нем. – «Мужское доминирование – это единственная система угнетения, где угнетатель в буквальном смысле вторгается внутрь тела угнетенного и колонизирует его». В нем также утверждалось, что пенетрация – «это не просто символ, она играет функцию наказания и контроля над женщинами».

Тина Крокетт была одной из РФ, которые собрались в одном загородном коттедже, чтобы написать ВВС. Сейчас она говорит, что хотя заявление о том, что лесбийство должно стать выбором, было спорным, основная причина негативной реакции была в предположении о том, что мужчины были врагом. «Мы пытались бросить вызов тем оправданиям, которые делают некоторые гетеросексуальные феминистки о том, почему они продолжают жить со своим Найджелом или Джоном», – говорит она. – «Некоторые говорили: «О, но мой мужчина в порядке», они отказывались обсуждать тот факт, что некоторые мужчины действительно ненавидят женщин».

Алисон Гартуэйт – еще одна из авторов, которая до сих пор придерживается этих аргументов. «Сексуальность не определяется генами, с которыми мы рождаемся», – говорит она. – «Она может меняться со временем, и она определяется как обстоятельствами вашей жизни, так и тем выбором, который вы делаете». Тем не менее, Гартуэйт спешит заверить гетеросексуальных феминисток, что та роль, которую они играют в феминизме, вовсе не является нежелательной или лишней. «Возможно, оригинальный документ намекал, что от гетеросексуальных феминисток нет никакой пользы, что им можно не беспокоиться. Я так не думаю».

Крокетт и Гартуэйт понимают, почему ВВС расстроил многих людей. «Аргументы ВВС были динамитом с зажженным фитилем в уютных феминистских разговорах», – говорит Крокетт, – «которые предполагали, что гетеросексуальных феминисток никогда нельзя критиковать за то, что они предпочитают мужчин женщинам».

Публикация ВВС была первым случаем, когда принцип сексуальности как выбора был публично озвучен в женском движении Великобритании. Многие феминистки считали сексуальность исключительно вопросом личных желаний, поэтому идея о том, что лесбийство может быть политическим решением, считалась «хладнокровной». «Они верили, что никто не может выбирать сексуальную ориентацию или чувства, а может лишь поддаваться им», – говорит Джеффрис. – «Их можно принять или бороться с ними, но нельзя производить их».

Феминистка и писатель Беа Кэмпбелл – одна из многочисленных критиков ВВС. Она утверждает, что гораздо важнее бросать вызов поведению мужчин в гетеросексуальных отношениях, а не настаивать, что женщины должны поставить на них крест. «Сама идея политического лесбийства – полное безумие», – говорит она. – «Это уничтожает желание. Она основана не на любви к женщинам, а на страхе перед мужчинами». Другой критик среди феминисток и ученых – Линн Сигал, которая пишет научные работы, прославляющие гетеросексуальность. «Для меня, которая пришла в феминизм в 1970-х годах, «политическое лесбийство» было основной позицией, которую продвигала маленькая группа воинственных женщин», – говорит она. – «Такая позиция трагична, потому что нет, все мужчины не являются врагом». Она добавляет, что СМИ использовали ВВС, чтобы «поливать грязью» феминизм в целом. «Это неизбежно усилило враждебность, с которой мы сталкивались, и тогда, и до сегодняшнего дня».

Однако на всех этих критиков найдутся и женщины, у которых аргументы ВВС вызвали живой отклик. Буклет представлял лесбийство в радужных тонах, и надо не забывать, что само это было революционным в 1970-х годах – в конец концов, открытые лесбиянки до сих пор сталкиваются с предрассудками и социальным исключением (лишь вчера, газета Sun назвала нового премьер-министра Исландии «лесбухой» в заголовке статьи). Некоторые женщины бросили бойфрендов и мужей, едва прочитали такие фразы как: «Быть гетеросексуальной феминисткой – это все равно, что состоять в Сопротивлении в оккупированной нацистами Европе и взрывать днем мост, чтобы ночью идти и чинить его».

Другие, в том числе и я сама, обнаружили, что аргументы ВВС напрямую передают те чувства, которые у них уже возникли. Оппоненты политического лесбийства говорят, что единственный мотив «настоящих» лесбиянок – это похоть к женщинам, а не решение отвергнуть мужчин и гетеросексуальность. Однако для меня мое собственное лесбийство естественным образом было связано с моей феминистской политикой и моей работой по борьбе с сексуальным насилием.

Когда я росла в пригороде Дарлингтона, ожидалось, что однажды я выйду замуж за местного мальчика, остепенюсь и начну производить детей. Честно говоря, эта перспектива меня пугала. Я была окружена мужчинами (моим отцом и двумя братьями), и с раннего возраста я сталкивалась с историями домашнего насилия, насилия над детьми и несчастливой жизни в целом, которые просто витали в соседних домах. Я также была поражена жизненной рутиной. В то время как мужчины пили, уезжали на рыбалку и в целом наслаждались своей свободой, женщины пахали, готовя их еду, убирая за ними грязь и бегая за детьми. С точки зрения женщин, гетеросексуальность оказывалась сплошным надувательством.

В 15 лет, после лишь одних, не серьезных, отношений с мальчиком, я открыто заявила, что я лесбиянка. Три года спустя я переехала в Лидс в поиске тех самых страшных феминисток, о которых я столько слышала, и присоединилась к группе против порнографии, где и встретила впервые РФ. Они пригласили меня к обсуждению гетеросексуальности в пабе, и критика общепринятой сексуальной культуры казалась мне полностью разумной – в конце концов, женщины, которых я встречала в течение детства, явно не получали от нее никаких выгод. РФ сказали мне, что для них лесбийство является выбором, который могут сделать женщины, а не «состоянием» с которым мы рождаемся. «Все женщины могут быть лесбиянками» – такова была их мантра. Мне нравилось чувствовать, что я выбрала мою сексуальность, а не стыдиться и пытаться объяснить ее, как делали многие женщины, я же могла ей гордиться, я воспринимала ее как привилегию.

Многие из тех, кто обратился к политическому лесбийству в 70-х и 80-х годах, до сих пор верят в него. Для Джеффрис, например, аргументы ВВС до сих пор являются столь же убедительными, что и 30 лет назад. «Мы приняли решение стать лесбиянками, потому что любовь к женщинам и борьба за них стали центром нашей жизни, и для меня это до сих пор остается правдой. Кажется неразумным посвятить всю свою жизнь работе ради освобождения женщин, и при этом возвращаться домой к мужчинам». Крокетт также говорит, что она поддерживает аргументы буклета, но считает, что не стоило тогда фокусироваться на негативных аспектах гетеросексуальности. «Вместо этого мы должны были сказать: «Давайте, не бойтесь, вода отличная», потому что на самом деле быть лесбиянкой – это очень весело».

Для меня политическое лесбийство продолжает иметь очевидный смысл, потому что оно подтверждает, что сексуальность – это выбор, и что мы не обречены на ту или иную судьбу из-за наших хромосом. Я также подозреваю, что довольно трудно бороться против мужского насилия каждый день, и при этом делить постель с мужчиной каждую ночь. Кроме того, работа с женщинами ради общей цели означает, что у вас появляются сильные и страстные чувства по отношению к ним. Почему некоторые феминистки не допускают для себя даже возможности сексуальных отношений со своими политическими сестрами, а вместо этого ищут близости с мужчинами – этого мне не дано понять.

Я думаю, что для феминисток пришло время снова открыть дебаты о гетеросексуальности, и обратиться к идее политического лесбийства. Мы живем в культуре, где изнасилования до сих пор являются повседневной реальностью, и в то же время в них обвиняют женщин, а изнасилование считают неизбежным аспектом гетеросексуального секса. Домашнее насилие до сих пор остается хронической проблемой для бесчисленного числа женщин в отношениях с мужчинами. Женщинам говорят, что мы обязаны любить наших угнетателей, в то время как феминистки борются против этой власти, данной им от рождения. Да ладно, сестры, это не имеет никакого смысла. Перестаньте притворяться, что лесбийство – это эксклюзивный частный клуб, и присоединяйтесь. Я обещаю, что вы не пожалеете.

http://www.guardian.co.uk

Слово «соседка» режет мне слух. Это неправильное слово, но другого у нас нет. Как еще вы назовете двух подруг, которые вместе ютятся в квартире старого викторианского дома, руководят несколькими компаниями и одной некоммерческой организаций из своих комнат, проводят политические встречи под масляными портретами своих пуританских и еврейских предков, готовят еду из кале и тофу для всех, кто заходит, ходят на все вечеринки только вместе, и справляют праздники с семьями друг друга? Если бы мы были лесбиянками (а многие так и думают), то все было бы очевидно. Однако мы натуралки.

Вот уже полтора года мы живем вместе, и я все время натыкаюсь на безымянность нашей ситуации. Слово «соседка по комнате» напоминает о студенческой общаге, следах от сигарет на полу, которые остались после тысяч предыдущих обитателей, замках на всех дверях, холодильнике, который как Балканы поделили на зоны влияния, где можно или нельзя класть свою еду, и тяжелом металле, разносящемся по коридору. Это признак неустроенности и двадцатилетия. Это не признак любви и семьи.

Слова предлагают убежище. Они помогают сохранить любовь. Я бы хотела найти слово для двух подруг, которые могут жить вместе в декадентском доме с потертыми персидскими коврами. Иногда, пытаясь сделать наши отношения более солидными, я говорю людям, что Лиз и я состоим в «бостонском браке». Обычно на это отвечают: «В чем-чем вы состоите?»

Это устаревшее выражение, которое относится к девятнадцатому веку. В викторианские времена, женщины, которые хотели сохранить свою независимость и свободу, отказывались от брака и часто начинали жить вместе, чтобы быть друг другу «женами» и «помощницами».

Повесть «Бостонцы», которую написал Генри Джеймс в 1886 году, описала именно такую пару, и именно ее название легло в основу термина. Однако возможно дело в том, что самые гламурные женские пары того времени жили в Бостоне, в том числе романистка Сара Орн Джюетт и ее «жена» Анни Адамс Филдс, тоже писательница.

Были ли они лесбиянками? Был ли «бостонский брак» просто кодовым обозначением для лесбийской любви? Историк Лилилиан Фадерман считает, что сейчас уже невозможно это установить, потому что женщины девятнадцатого века, которые вели дневники, никогда не упоминали то, что происходило в их спальне. Они бы никогда не упомянули, что их экстатическая дружба дошла до, как романтически говорит Фадерман, «генитального секса». Считалось, что у леди, особенно состоятельных, которые всегда пили чай с оттопыренным мизинцем, вообще нет никаких сексуальных желаний. Женщины могли спать в одной постели, обниматься на людях, смотреть глаза друг другу, но все эти ласки списали бы на невинную девичью влюбленность.

Так что, по крайней мере, в теории, бостонские браки означали платонические отношения ботаников. Викторианские соседки-подруги намазывали джем на толстые ломти хлеба пальцами, перепачканными чернилами, сидя в по-богемному потертых кожаных креслах и обсуждая работу над романом или наброском политической речи. Их разум бился также страстно, как и их сердце. Их сожительство было не столько браком, сколько коммуной из двух человек со своей политической программой и учебным планом.

«Мы будем вместе трудиться [над изучением немецкого], мы будем изучать все на свете», – провозглашает Олив, героиня «Бостонцев» своей возлюбленной леди. Олив фантазирует о том, как они будут наслаждаться «неподвижными зимними вечерами под лампой, когда за окном идет снег, на маленьком столике стоит чай, и успешные чтения… Гете, почти что единственного иностранного автора, к которому она не была равнодушна; поскольку она просто ненавидела писанину французов, несмотря на то значение, которое они придавали женщинам». Джеймс высмеивает Олив как страстного книжного червя. Однако он же восхваляет собственную сестру Элис, которая поддерживала преданную дружбу с другой женщиной, и которая была в его глазах чистой, идеальной любовью.

Скорее всего, бостонские браки имели разное значение для разных женщин: деловое партнерство, сотрудничество художников, лесбийский роман. «Я уже иду по зеленому лугу, чтобы встретить тебя, мое сердце так колотится, что я с трудом могу его унять, научиться быть терпеливой, пока не придет моя дорогая Сьюзи», – писала Эмили Дикинсон своей подруге, а возможно любовнице, Сью Гилберт. Сегодня я вижу трагедию в этих словах, поскольку Сью, в конечном итоге, вышла замуж за брата Эмили, и у женщин так и не было шанса построить новую жизнь на основе своей любви. Мне так хочется телепортировать их обеих в наше время, и тогда Эмили и Сьюзи сняли бы квартиру в Сан-Франциско, повесили бы радужный флаг на окне, занимались бы шопингом в «Хороших вибрациях», выбирая фаллоимитаторы и шокирующе розовые вещи. И в то же время, все не так просто. Когда я читаю страстные письма женщин из девятнадцатого века, я понимаю, что я упустила, насколько более яркой была тогда дружба. Хотя наша сексуальная жизнь стала богаче за последнюю сотню лет, наша дружба стала беднее. Почему я не закидываю своих любимых девочек поцелуями и «нежными» записками, не держусь с ними за руки, идя по улице, не сплю с ними в одном спальном мешке? Мы больше не прикасаемся друг к другу. Мы не смеем признаться, как колотится наше сердце.

Несколько лет назад, я влюбилась в мужчину из-за всего, что было с ним связано – он приходил ко мне ночью с пятью пластиковыми мешками в руках, а затем он распаковывал и раскладывал везде свои вещи. На следующий день я находила апельсиновый сок в холодильнике, его свитер в своей тумбочке, его программы в моем компьютере. Ночь за ночью он устраивался в моей квартире.

Поначалу, все эти маленькие открытия восхищали меня, то, как он говорил: «Мне нужно быть рядом с тобой». Но однажды утром я оглядела мою спальню – мужские трусы на полу, книги об искусственном интеллекте на моей тумбочке, банка белковой смеси на полке, и я поняла, что живу вместе с бойфрендом. И что у нас с ним абсолютно разные идеи о том, что нам нужно в доме. Он считал, что квартира – это стол, где мы оставляем бумаги, кофейные чашки и детали компьютера. Что я считала бардаком, он считал архивом, который ни в коем случае нельзя трогать. Тем временем, я сводила его с ума, когда проводила политические встречи в нашей гостиной и приглашала десять человек к ужину в последний момент. Мы любили друг друга, но это не значит, что мы могли жить в одной квартире.

И затем, в духе голливудских фильмов, я наткнулась на журнал Maxine, где увидела статью, которая задела меня за живое. Ее написала 27-летняя Зоя Золброд, и в ней она воспевает страсть между женщинами, даже если обе они являются натуралками: «Я встречаю женщин, которых я хочу узнать ближе так сильно, что я могу назвать это только влюбленностью. И когда я узнаю их, я чувствую прилив силы и возможностей, чувствую себя самой собой, и это более реально для меня, чем гетеросексуальная любовь». Когда она встретила свою подругу Ви, «это было как найти человека, за которого ты можешь выйти замуж». Две женщины стали жить вместе. Они заботились друг о друге, стали семьей, называли друг друга «моя любовь» и «моя соседка».
Я помню, что я прочла эту статью и подумала: «да». Я обожала моего бойфренда, но он и я никогда не сочетались так хорошо, как описывала Золброд. Мы пытались создать вместе дом, но расходились насчет того, каким этот дом должен быть.

Годы спустя, когда наша любовь переросла в дружбу, и он съехал, я дала себе обещание: я не больше не дойду до такой домашней ситуации. Вместо этого я найду того, кто захочет превратить дом в общественный центр – с множеством еды, гостями на уикенд, чистыми полками, цветами, арт-проектами, собраниями активистов, садом на заднем дворе и старыми велосипедами на обочине, на случай если кто-то останется без колес.
Моя подруга Лиз оказалась подходящим человеком. Так что я сделала ей предложение. Хотела ли она стать моим соавтором в арт-перфомансе под рабочим названием «дом»? Он хотела.

Недавно, на вечеринке, я встретила женщину-ученую тридцати с лишним лет, которая поселилась одна в маленьком городке под Бостоном. «Я могу выйти за дверь и встать на лыжи», – сказал она. – «но мне часто бывает одиноко». Вокруг нас люди прыгали и размахивали руками под старую песню Принца. Ученая засунула руки в карманы джинсов, и внимательно разглядывала комнату.

«Если вам одиноко, заведите соседку», – предложила я. – «Можете переехать в групповой дом». «Нет», – ответила она. – «Я для этого старовата. У меня свои привычки». «А если вы выйдите замуж?» – спросила я. Она рассмеялась: «Ну, это совсем другое дело».
Она могла бы говорить от лица тысяч, миллионов женщин в этой стране. Согласно Бюро статистики США одно из четырех домохозяйств в 1995 году состояло только из одного человека, ожидаемая цифра, если учесть, что население стареет. Я вижу будущее одиноких женщин, и честно говоря, это вгоняет меня в депрессию. Мы изолируем себя в особняках и дорогих апартаментах. И почему? Иногда потому, что мы хотим насладиться одиночеством – и это нормально. Но иногда это происходит лишь потому, что мы боимся искать комфорт с нашими друзьями. Что если вы купите дом вместе с лучшей подругой, откроете совместный банковский счет, вместе воспитаете ребенка?

Однако как насчет сексуального партнера? В этой области платонический брак, при всех своих преимуществах, может заставить вас сделать трудный выбор и пересмотреть свои отношения.

Любовь Лиз, физик-теоретик, идет по нашей улице, хлопая в ладоши. Стоя у дома, он наклоняет голову и слушает, как звуки отражаются от стены. Он работает над упражнением для своих студентов в классе «Физика музыки», который он помогает вести. После этого он заходит внутрь, и видит, что Лиз и я лежим на софе, обсуждая городские застройки. Мы вместе готовим ужин, и если я в настроении, я могу присоединиться к их свиданию, или я могу отправиться к парню, с которым я встречаюсь.

Я тоже встречаюсь с учеными, мужчинами, которые знают, что такое эксперимент, задают вопросы и ищут ответы. Любовь Лиз и моя сидят на нашей кухне, записывая уравнения в блокноты, или исчезают на много дней в мире субатомных частиц и разговоров с машинами. Лиз и я составляем друг другу компанию. Эти мужчины достаточно разумны, чтобы понимать, что бостонский брак работает в их пользу. Наш бостонский брак упростил наши отношения с мужчинами.

Однако как мы поддерживаем отношения, если однажды одна из нас может выйти замуж? Одна из нас может влюбиться и не в мужчину – в домик в Мексике, в работу в Тангьере, в проект документального кино во Флориде, в год молчания в Беркширских лесах. Все, что угодно может привести к нашему расставанию. Мы не давали друг другу никаких обещаний, не подписывали никаких контрактов. Большую часть времени, это кажется приемлемым.

Работая над этой статьей, я говорила со многими женщинами, у которых были платонические браки, или которые всерьез над этим думали. Все они обсуждали сложные вопросы обязательств или отсутствия таковых между друзьями.

Джанет называет свою жизнь с Гретой осознанной. «Также как можно создавать «осознанное сообщество», можно устроить «осознанное» сожительство», – говорит она. Две школьные подруги, обе они гетеросексуалки старше тридцати лет переехали вместе в Бостон пять лет назад, зная, что они разделят здесь квартиру и жизнь. Они ели вместе, обсуждали, как прошел день, и делали другие вещи, которые большинство людей ждут от спутника жизни.

«Грета – это человек, которого я указываю как контактное лицо, заполняя карты об экстренной медицинской помощи», – говорит мне Джанет. – «Она – первый человек, к которому я обращаюсь, если мне нужна помощь».

И в то же время, эти двое оставляют свое будущее открытым, и их обещания друг другу полны «что если». Если Грета не выйдет замуж до возраста 35 лет, то они будут воспитывать вместе ребенка. Именно эти «что если» препятствуют близости женщин друг с другом.

Одна замужняя женщина, я назову ее Лиза, говорит, что она глубоко разочарована тем, как женщины обращаются со своими дружбами как с временными, бросают подруг, когда появляется эротический партнер. «Хотя мои подруги и я говорили о том, как мы купим вместе дом, на каком-то уровне мы осознавали, что этого никогда не будет. В конечном итоге, мы бы предали друг друга, нашли бы мужчину, вышли бы замуж. Я вышла замуж, потому что я знала, что все остальные это делают. Если бы я знала, что я могу доверять дружбе с женщиной, что можно сделать дружбу отношениями с будущим, то я бы предпочла это браку».

Что до меня, то я начала думать об обязательствах, как о чем-то большем, чем брачный контракт, общий банковский счет и даже общий ребенок. Я знаю, что когда-нибудь Лиз и я можем переехать в разные дома, разные города. И в то же время я представляю, как мы снова объединимся в 80 лет, вместе поселимся в доме для престарелых.

Возможно, у нас будут мужья, а может быть и нет, но мы останемся подельниками. Наверное, мы будем доставать молодых, которые кладут шпинат в наши тарелки, лекциями про важность профсоюзов; может быть, мы напишем оперу и поставим ее с помощью какой-нибудь новой технологии, которая позволит нам парить в воздухе. У Лиз и меня есть обязательства. У нас общее видение того, какими людьми мы хотим быть, и в каком мире мы хотим жить.

«Мы создали такую веселую семью», – говорит Зоя Золброд в своей статье. – «В то же время Hallmark ни одной открытки в нашу честь не выпустил, можете в это поверить?» Мы не знаем, кем себя назвать. У нас нет праздников. Мы не знаем, что ждет нас в будущем. У нас есть только любовь и история, которую мы создаем вместе.

Лиз влетает на кухню, сумка подмышкой. «Я купила вот эти», – говорит она. – «потому что ты все так и ходишь в перчатках разного цвета с дырками». Я натягиваю варежки, и мои руки превращаются в мохнатые лапки, розово-красные и немного золотого. «Я их люблю», – говорю я, обнимаю ее и глажу по спине своими лапами. Она смеется и отводит глаза, немного смущенная собственной щедростью. «Я не могу позволить, чтобы моя соседка ходила в залатанных перчатках», – говорит она.

Она говорит «соседка». Но я знаю, что она имеет в виду.

http://www.msmagazine.com

Искаженной до такой степени, что наше деформированное тело считается тем, что они называют «естественным», якобы существовавшим до угнетения. Искаженной настолько, что в конечном итоге угнетение воспринимается как результат этой «естественности» в нас самих (естество, которое, всего-навсего, идея). То, что материалистическая философия делает с помощью логики, лесбийское общество реализует на практике: не только не существует естественная группа – «женщины» (мы, лесбиянки живое тому доказательство), но и как отдельные личности мы ставим под вопрос категорию «женщина», которая для нас, как и для Симоны де Бовуар, всего лишь миф. Она сказала: «Женщиной не рождаются, женщиной становятся. Никакая биологическая, психологическая или экономическая судьба не определяет это существо, которое женская человеческая особь представляет собой в обществе: именно цивилизация в целом производит на свет это существо, нечто среднее между мужчиной и евнухом, определяемое как женщина».4

Тем не менее, большинство феминисток и лесбиянок-феминисток в Америке и в других странах все еще считают, что основа угнетения женщин – биологическая, равно как и историческая. Некоторые даже утверждают, что обнаружили это у Симоны де Бовуар.5 Вера в материнское право и в «доисторическую эпоху», когда женщины творили цивилизацию (в силу биологической предрасположенности), в то время как грубые мужчины охотились (в силу биологической предрасположенности) симметрична биологизирующей интерпретации истории, творимой до сегодняшнего дня классом мужчин. Это тот же самый метод поиска биологических объяснений их разделения, вне социальной фактологии. Из этого следует, что невозможно создание лесбийского подхода к угнетению женщин, поскольку предполагается, что основой общества, или его началом является гетеросексуальность. Матриархат не менее гетеросексуален, чем патриархат: меняется только пол угнетателя. Более того, эта концепция не просто ограничена категорией пола (женщины и мужчины), но придерживается идеи, что именно способность рожать (биология) определяет женщину. Хотя реальные факты и жизненные практики противоречат этой теории в лесбийском обществе, находятся лесбиянки, утверждающие, что «женщины и мужчины есть разные биологические виды или расы (оба понятия используются как взаимозаменяемые): мужчины биологически ниже женщин; мужское насилие – это биологическая неизбежность».6 Делая это, соглашаясь с тем, что существует «природное» различие между женщинами и мужчинами, мы натурализуем историю, мы допускаем, что «мужчины» и «женщины» существовали всегда и будут всегда существовать. Мы не только натурализуем историю, но соответственно натурализуем социальный феномен, выражающий наше угнетение, и делаем невозможным изменение ситуации. Например, вместо того, чтобы воспринимать деторождение как насильственное производство, мы видим в нем «природный», «биологический» процесс, забывая о том, что в наших обществах рождения планируются (демографией), забываем, что мы сами запрограммированы на производство детей, тогда как это единственная общественная деятельность «почти война»7, чреватая смертельной опасностью. Таким образом, до тех пор, пока мы будем «неспособны по собственной воле или внутреннему побуждению отказаться от пожизненного многовекового обязательства деторождения как именно женского акта созидания»8, возможность контролировать производство детей будет означать гораздо больше, чем просто контроль над материальными средствами производства: женщинам нужно будет абстрагироваться от навязанного им определения «женщина».

Материалистическая феминистская теория показывает нам, что то, что мы считаем причиной или источником угнетения, на самом деле всего лишь ярлык9, придуманный для нас угнетателем: «женщина-миф»10 и материальные его проявления и демонстрации в нормализованном сознании и женских телах. Значит, эта маркировка не предшествует угнетению: Колетт Гийомэн доказала, что до социоэкономического обоснования рабства концепция расы не существовала, по крайней мере, не в современном ее понимании, поскольку определялась по семейно-родовым связям. Однако теперь, раса, абсолютно также как и пол, воспринимается как «неотъемлемая данность», «осознанная данность», «физические черты», относящиеся к естественному порядку вещей. Но то, что мы считаем физическим и конкретным проявлением, есть всего лишь усложненная мифическая конструкция, «воображаемая структура»11, которая по-новому интерпретирует физический облик (сам по себе столь же нейтральный, как и любой другой, но маркированный социальной системой) через множество взаимосвязей, в которых он рассматривается. (Их считают черными, следовательно они черные; их считают женщинами, следовательно, они женщины. Но прежде чем их увидели таковыми, их нужно было таковыми сделать). Лесбиянкам следует всегда помнить и осознавать, насколько «неестественным», навязанным, подавляющим и деструктивным было для нас состояние «женщина» во времена, предшествовавшие женскому освободительному движению. Это было политическое принуждение, и те, кто сопротивлялся ему, обвинялись в том, что они не «настоящие» женщины. Но мы тогда гордились этим, поскольку в обвинении уже просматривалось нечто вроде тени победы: открытое признание угнетателем того, что «женщина» – это не то, что само собой подразумевается, поскольку, чтобы быть ею, надо быть «настоящей». Нас также обвиняли в том, что мы хотим быть мужчинами. Сегодня это двойное обвинение снова с энтузиазмом взято на вооружение в рядах женского освободительного движения некоторыми феминистками и также, увы, некоторыми лесбиянками, чьей политической целью, похоже, стало стремление к большей «фемининности». Отказ быть женщиной не означает, однако, что следует стать мужчиной. Кроме того, если мы возьмем как пример совершенную «коблу», классический образец, провоцирующий наибольший ужас, которую Пруст назвал бы женщина/мужчина, насколько ее отстранение разнится от той, которая хочет стать женщиной? Это что-то вроде Шалтая-Болтая. По крайней мере, желание женщины стать мужчиной доказывает, что она освободилась от заданной программы. Но как бы она не хотела этого всеми силами, она не сможет стать мужчиной. Поскольку превращение в мужчину потребует от женщины не только внешнего мужского облика, но и его сознания, то есть, сознания человека, который в течение жизни с полным правом избавляется, по крайней мере, от двух «естественных» рабов. Это невозможно, и одна черта лесбийского угнетения состоит именно в том, что женщины для нас недосягаемы, поскольку принадлежат мужчинам. Таким образом, лесбиянка вынуждена быть чем-то другим, не-женщиной, не-мужчиной, продуктом общества, но не продуктом природы, поскольку в обществе нет ничего природного.

Отказ становиться (или оставаться) гетеросексуальными всегда означал отказ становиться мужчиной или женщиной, сознательно или нет. Для лесбиянки это означает больше, чем отказ от роли «женщина». Это отказ от экономической, идеологической и политической власти мужчины. Это мы, лесбиянки и не лесбиянки, знали еще до начала лесбийского и феминистского движения. Тем не менее, как подчеркивает Андреа Дворкин, многие лесбиянки в последнее время «все больше пытаются трансформировать ту самую идеологию, которая поработила нас в динамическое, религиозное, психологически принудительное торжество женской биологической функции».12 Итак, некоторые дороги феминистского и лесбийского движения привели нас вспять к мифу о женщине, который был сочинен мужчинами специально для нас, и с его помощью мы опять затерялись в «натуральной» группе. Поднявшись в свое время на борьбу за бесполое общество13, мы вдруг обнаруживаем себя в ловушке знакомого тезиса «женщина – это прекрасно». Симон де Бовуар особенно подчеркивала лживость сознания, отбирающего из характеристик этого мифа (что женщины отличаются от мужчин) только те, что привлекательно выглядят, и использующего их как определение женщины. Какой цели достигает концепция «женщина – это прекрасно»? Того, что оставляет за собой право определять лучшие свойства женщин (лучшие с чей точки зрения?), которые гарантированы нам угнетением, и не позволяет радикально пересмотреть категории «мужчина» и «женщина»; политические категории, а не природную данность. Мы оказываемся в положении, где внутри класса «женщины» должны бороться не за исчезновение нашего класса, как это делают другие классы, но в защиту «женщины» и ее укрепление. Она побуждает нас на послушное создание «новых» теорий о наших особенностях: так, мы называем нашу пассивность «ненасилием», в то время как главная и насущная задача для нас бороться с нашей пассивностью (нашим страхом, вполне оправданным). Двусмысленность самого определения «феминистка» суммирует это положение. Что же означает «феминистка»? Термин образован от слова «femme», женщина, и определяет тех, кто борется за женщин. Для многих из нас он значит тех, кто борется за женщин как класс и за исчезновение этого класса. Для многих других он определяет кого-то, борющегося за женщину и в ее защиту, – то есть за миф и его поддержание. Почему же было выбрано слово «феминистка», если оно столь двусмысленно? Мы решили назвать себя «феминистками» десять лет назад не для того, чтобы поддержать или усилить миф о женщине, и не для того, чтобы согласиться с тем, как определяет нас угнетатель, но для того, чтобы показать, что наше движение имеет историю и подчеркнуть политическую связь с феминистским движением прошлого.

В таком случае, именно в этом движении мы должны найти ответ, какой смысл несет в себе понятие феминизм. Случилось так, что феминизм прошлого века так и не смог разрешить противоречие природа/культура, женщина/общество. Женщины начали отстаивать себя как группу и справедливо полагали, что их объединяют общие характеристики, связанные с угнетением. Но для них эти характеристики лежали в области природного, а не социального. Они дошли до принятия дарвиновской теории эволюции. Между тем, они не считали, подобно Дарвину, «что женщины были менее развиты, чем мужчины, но верили, что природа мужчины и женщины разделились в процессе эволюционного развития, а обществе в целом отразило эту поляризацию».14 Просчет раннего феминизма заключался в том, что он критиковал дарвинистское положение о женской неполноценности, соглашаясь при этом с основами теории – с трактовкой женщины как «уникального явления».15 В конечном итоге именно женщины-ученые – но не феминистки – научно опровергли эту теорию. Однако ранние феминистки не смогли увидеть историю как динамический процесс, который развивается на основе конфликта интересов. Более того, они все еще верили, как и мужчины, что причина (первооснова) их угнетения находится в них самих. И таким образом после некоторых поразительных побед феминистки, находящиеся не передней линии фронта, обнаружили себя в тупике, поскольку не оказалось причин для борьбы. Они подняли на щит алогичный принцип «равенства в различии», и идея опять стала скучной. Вновь они оказались в ловушке, грозящей всем нам: миф о женщине.

Следовательно, это наша, и только наша историческая задача – определить, что мы называем угнетением в материалистическом смысле, сделать очевидным, что женщины – это класс, то есть заявить, что категория «женщина», как и категория «мужчина» – это политические и экономические, но не вечные категории. Наша борьба имеет целью подавить мужчин как класс, не посредством геноцида, а политическими средствами. Как только исчезнет класс «мужчины», «женщины» как класс также исчезнут, поскольку не существует рабов без хозяев. Наша первая задача, мне кажется, различать «женщин» (класс, за который мы боремся и в который входим) и «женщина», как миф. Ибо «женщина» для нас не существует: она всего лишь воображаемое творение, тогда как «женщины» – это продукт социальных отношений. Мы очень сильно ощущали это, когда постоянно отказывались называться «движением за освобождение женщины». Более того, мы должны уничтожить этот миф вне и внутри нас. «Женщина» – это не каждая из нас, но политическое и идеологическое создание, которое отрицает «женщин» (продукт эксплуатирующих отношений). «Женщина» существует для того, чтобы запутать нас, скрыть реально существующих «женщин». Для того чтобы понять, что мы – это класс, чтобы стать классом, мы сначала должны убить миф о «женщине», включая самые соблазнительные аспекты (я думаю о Вирджинии Вульф, когда она сказала, что первой задачей женщины писательницы является убийство «домашнего ангела»). Но чтобы стать классом, мы не должны подавлять нашу индивидуальность, и, поскольку ни один индивидуум не может быть сведен только к ее/его угнетению, перед нами также встает историческая необходимость сотворения себя в качестве индивидуальных субъектов нашей истории. Я думаю, это объясняет, почему множатся попытки сочинить «новые» определения женщины. Главной ставкой (и, разумеется, не только для женщин) является сейчас определение личности, наряду с определением класса. Как только угнетение опознано, человеку необходимо понять и усвоить тот факт, что существует возможность создания себя как субъекта (в противоположность объекту угнетения), что можно стать кем-то, вопреки угнетению, что существует собственная идентичность. Невозможна борьба за кого-то, не имеющего собственного «я», нет внутренней мотивации для борьбы, поскольку, даже если я могу бороться вместе с другими, прежде всего, я борюсь за себя.

Вопрос индивидуального субъекта исторически сложен для всех. Марксизм, высшее воплощение материализма, наука, которая сформировала нас политически, не желает ничего слышать о «субъекте». Марксизм отринул трансцендентного субъекта, субъекта как производного от знания, от «чистого» сознания. Все, что мыслит ради мышления, до всякого опыта, было выброшено на свалку истории, поскольку оно претендовало на существование вне материи, до материи и нуждалось в Боге, духе или душе, чтобы существовать подобным образом. Это то, что называется «идеализм». Что касается индивидуумов, они всего лишь продукт социальных отношений, следовательно их сознание может быть только «отчуждено». (Маркс в «Немецкой идеологии» говорит именно, что индивидуальные представители господствующего класса также отчуждены, хотя и являются непосредственными производителями идей, которые отчуждают угнетенные ими классы. Но, поскольку они получают очевидные преимущества от собственного отчуждения, они готовы сносить его без особых страданий). Существует такое явление как классовое сознание, но это сознание не соотносится с каким-либо конкретным субъектом, кроме участия в общих условиях эксплуатации одновременно с другими субъектами своего класса, разделяя с ними это сознание. Что до практических классовых проблем – вне традиционно определяемых классовых, – которые могут возникнуть (например, сексуальные проблемы), то они рассматривались как «буржуазные» проблемы, которые исчезнут сами собой с окончательной победой в классовой борьбе. «Индивидуалисты», «субъективисты», «мелкобуржуазные», – такие ярлыки навешивались на любого, кто указывал на проблемы, которые нельзя было свести к «классовой борьбе» как таковой.

Таким образом, марксизм отказал представителям угнетенных классов в возможности быть субъектами. Сделав это, марксизм, поскольку идеологическая и политическая власть этой «революционной науки» была немедленно применена к рабочему движению и другим политическим группам, не позволил всем категориям угнетенных сформировать себя исторически как субъектов (субъектов собственной борьбы, например). Таким образом «массы» сражались не за самих себя, но за Партию или ее организации. И когда произошла экономическая трансформация (ликвидация частной собственности, создание социалистического государства), в новом обществе не произошло никаких революционных изменений, поскольку люди сами по себе не изменились.

Для женщин марксизм имел два последствия. Он не позволил им осознать себя как класс, а, следовательно, сформировать себя как класс, оставив отношения «женщины/мужчины» за рамками общественного устройства, и превратив их в естественные, природные отношения, несомненно, единственно «естественные» для марксистов, попутно с отношениями между матерями и детьми, и упрятав классовый конфликт между мужчинами и женщинами за положением о естественном разделении труда (Немецкая идеология). Это касается теоретического (идеологического) аспекта. В практическом смысле, Ленин, Партия, все коммунистические партии до сегодняшнего дня, включая самые радикальные политические группы, всегда реагировали на любую попытку со стороны женщин задуматься и объединиться на основе собственных классовых проблем обвинениями в попытке раскола. Объединяясь, мы, женщины, рассредоточиваем силы людей. Это означает, что для марксистов женщины либо принадлежат к классу буржуазии, либо к классу пролетариата, другими словами, мужчинам этих классов. Вдобавок, марксистская теория не позволяет женщинам, равно как и другим угнетенным классам, сформировать себя в качестве исторических субъектов, поскольку марксизм не учитывает тот факт, что класс также состоит из отдельных личностей. Классового сознания недостаточно. Мы должны попытаться понять в философском (политическом) смысле концепции «субъект» и «классовое сознание», и какую роль они играют в отношении истории. С того самого момента, когда мы обнаруживаем, что женщины являются объектами угнетения и присвоения, мы становимся когнитивными субъектами за счет абстрагирования. Осознание угнетения – есть не только реакция (борьба, например) на угнетение. Это также абсолютная концептуальная переоценка социального устройства, его реорганизация посредством новых концепций, с точки зрения угнетения. Это то, что я назвала бы наукой угнетения, созданной угнетенными. Эта работа по пониманию действительности должна быть проделана каждой из нас; назовем ее субъективной когнитивной практикой. Движение вперед и назад между разными уровнями реальности (концептуальная реальность и материальная реальность угнетения, обе – социальные реальности) осуществляется посредством языка.

Именно мы должны взять на себя задачу определения индивидуального субъекта в материалистических терминах. Это действительно кажется невозможным, поскольку материализм и субъективность всегда были взаимоисключающими. Тем не менее, вместо того, чтобы отчаяться понять, мы должны осознать необходимость достичь субъективности через отказ многими из нас от мифа «женщина» (мифа о женщине, являющегося всего лишь силками, связавшими нас вместе). Эта реальная необходимость для каждого – существовать в качестве индивидуума, как и представителя класса, – возможно, первое условие для свершения революции, условие, без которого невозможна ни реальная борьба, ни трансформация. Но верно также и обратное: без классового сознания существуют не реальные субъекты, но всего лишь отчужденные индивидуумы. Для женщин ответить на вопрос об индивидуальном субъекте в материалистской терминологии означает, прежде всего, показать, как это сделали лесбиянки и феминистки, что так называемые «субъективные», «индивидуальные», «частные» проблемы, на деле являются общественными проблемами, классовыми проблемами; что сексуальность не является индивидуальным или субъективным проявлением для женщин, но социальным институтом насилия. Но как только мы докажем, что так называемые личные проблемы есть на самом деле классовые проблемы, останется неразрешенным вопрос о субъектности каждой отдельной женщины – не мифа, но каждой из нас. На этом этапе давайте скажем, что новое личностное и субъективное определение для всего человечества может быть найдено только вне категорий пола (женщины и мужчины), и что появление индивидуальных субъектов требует, прежде всего, разрушения категорий пола, прекращения их использования, и отказа от всех наук, которые до сих пор используют их как основу (практически всех общественных наук).

Уничтожение «женщины» не означает, что мы стремимся, чуть ли не физически, уничтожить лесбиянство одновременно с категорией пола, так как лесбиянство на сегодня является единственной общественной формой бытия, позволяющей нам существовать свободно. Лесбиянка – это единственное понятие, из известных мне, которое находится вне категорий пола (женщина и мужчина), поскольку означенный субъект (лесбиянка) не является женщиной ни экономически, ни политически, ни идеологически. Ибо то, что делает женщину – это специфическое отношение к мужчине, отношение, которое мы раньше называли рабством16, отношение, требующее личных и физических обязательств, как и экономических обязательств («навязанное место жительства»17, домашние обязанности, супружеские обязанности, неограниченное производство детей, и т.д.), отношение, которого лесбиянки избегают, отказываясь становиться или оставаться гетеросексуальными. Мы беглянки из нашего класса – точно такие же, как американские беглые рабы, становившиеся свободными, убежав от хозяина. Для нас это абсолютная необходимость; наше выживание требует, чтобы мы отдали все свои силы разрушению класса женщин, внутри которого мужчины присваивают женщин. Это можно сделать только через разрушение гетеросексуальности как социальной системы, которая построена на угнетении женщин мужчинами, и которая создает доктрину различия между полами для оправдания этого угнетения.

——————————————————————————–

1 Christine Delphy, «Pour un feminisme materialiste», L’Arc 61 (1975). Английский перевод: «For a Materialist Feminism» Feminist Issues, No.2 (Winter 1981).

2 Colette Guillaumin, «Race et Nature: Systeme de marques, idee de groupe naturel et rapport sociaux», Pluriel no.11 (1977). Английский перевод: «Race and Nature: The Systems of Marks, the Idea of a Natural Group and Social Relationships», Feminist Issues 8, no. 2 (Fall 1989).

3 Я использую слово «общество» в расширенном антропологическом смысле; оно не применимо к обществам, в которых лесбийские сообщества не отделены от гетеросексуальных социальных систем.

4 Simone de Beauvoir, The Second Sex, (New York; Bantam, 1952), p. 249

5 Redstockings, Feminist Revolution (New York; Random House, 1978) p. 18

6 Andrea Dworkin, «Byological Superiority: The World’s Most Dangerous and Deadly Idea», Heresies, 6:46.

7 Ti-Grace Atkinson, Amazon Odyssey (New York, Links Books, (1974), p.15

8 Dworkin, op.cit.

9 Guillaumin, op.cit

10 De Beauvoir, op.cit.

11 Guillaumin, op.cit

12 Dworkin, op.cit.

13 Atkinson, p.6: «Если бы в феминизме была бы логика, она была бы направлена на создание бесполого общества».

14 Rosalind Rosenberg, «In Search of Woman’s Nature», Feminist Studies, 3, no. 1/2 (1975); 144

15 Ibid, p. 146

16 В статье, опубликованной в L’Idiot International (1970) , чье первоначальное название было «Pour un mouvemant de liberation de femmes» («За женское освободительное движение»).

17 Christiane Rochefort, Le stances a Sophie (Paris; Grasset, 1963).

www.mitin.com

В концептуальной схеме фаллократий не существует такой категории как «женщина-идентификация-женщина», или «женщина-любовь-женщина», то есть не существует лесбиянок. Таким образом, лесбиянки оказываются в интересной и весьма необычной ситуации: они есть, но их не существует, причем эта ситуация – единственное преимущество по отношению к реальности, которая их не исключает: это дает им определенную свободу от ограничений концептуальной системы; это открывает им путь к знанию, недоступную тем, чье существование системой санкционировано. Все это позволяет им заниматься критикой, литературным творчеством или интеллектуальным развитием, что прежде нельзя было даже представить.

С. Хоуланд призвала лесбиянок-феминисток начать эту работу, но заранее не попыталась предсказать, что можно будет увидеть в такой исключительной эпистемиологической ситуации.

Некоторые критики, раздраженные предположением, что у лесбиянок может быть особое благословение в виде некоей экзотической силы или особых возможностей, тут же потребовали дать определение понятию «лесбиянка». Они знали, что если определяющими чертами понятия «лесбиянка» являются определенные виды физических контактов, то заявление об исключении лесбиянок из фаллократических концептуальных схем окажется очевидно ложным, ведь фаллократы безусловно могут представить своим хищным взглядом вербальные и визуальные образы женщин в определенных физических отношениях друг с другом, и, собственно, часто это делают. С другой стороны, они также прекрасно понимали, что любое другое, более духовное определение, как, например, «женщина-идентификация-женщина», окажется достаточно гибким, чтобы позволить практически любой женщине считать себя лесбиянкой и претендовать на эти восхитительные эпистемологические привилегии.

Другие критики, которые были очарованы идеей Хоугланд, за исключением отвратительной необходимости восхваления положения лесбиянок в изгнании, настаивали на том, чтобы дать определение «лесбиянки», которое было бы и точным, и вдохновляющим – и которое пролило бы свет на то, что это значит, когда мы говорим о том, что лесбиянки вычеркнуты из фаллократических концептуальных схем, и которое могло бы объяснить, что же именно могут увидеть лесбиянки из своего странного отторгнутого небытия.

Представить себе эти настоятельные требования в сочетании с врожденной склонностью всех философов рассматривать определение как начальную ступень любого методологического процесса, и вы легко увидите, каким неудержимым желанием дать определение слова «лесбиянка» загорелась аудитория. Ничего не вышло. Это понятие обладает невероятной сопротивляемостью к стандартным процедурам семантического анализа. В конце концов, меня осенила мысль, что именно неуловимость значения этого слова и есть доказательство верности нарисованной Хоугланд картины. Если на самом деле доминантная концептуальная схема не признает существование лесбиянок, то, следовательно, мы не можем построить такое их определение, которое можно было бы рекомендовать для публикации в словарях. Если некая концептуальная схема исключает нечто, то стандартный запас тех, кто находиться «внутри», будет недостаточен для определения термина, описывающего это нечто. Если идея Хоугланд верна, то, как бы мы не пытались определить слово «лесбиянка», это будет уже развитием какой-то существующей модели и никак не может быть началом в понимании и оценке этой идеи.

Есть и другой способ подступиться к этому определению. Существует мнение, что женщины всех расцветок и мастей, и лесбиянки, и не лесбиянки, отторгаются мужским миром и вытесняются из мужской картины мира. Это верно, но и Хоугланд тоже права: вытеснение лесбиянок из фаллократической картины реальности иное и связано оно с необычным знанием. Трудность состоит именно в том, чтобы объяснить, что же это значит. Чтобы найти какой-то подход к этой проблеме, нам нужно исследовать и различия и сходства между вытеснением женщин вообще и вытеснением лесбиянок.

Это исследование того, что находится за рамками некоей концептуальной схемы, изначально проблематично, так как эта схема, по крайней мере, обычно, является схемой самого исследователя. В основном мы ищем опорные точки для исследования внутри той самой схемы, за рамки которой мы пытаемся выглянуть. В конце концов получается, что я как бы заигрываю с бессмысленностью – танцую среди белых когнитивных пятен и черных семантических дыр, поддерживаемых в этом танце только ритмом и энергией моего собственного движения, и пытаюсь измерить глубины, которые вроде бы и не существуют, и определить источники давления, которые их создали. Хотя есть опасность стать непоследовательной. Но в концептуальных схемах есть спасительная запутанность – их структуры и подструктуры имитируют и отражают друг друга. Поэтому можно косвенно определить черные дыры и белые пятна, которые по самой их сути, назвать нельзя.

Я начну с семантического напоминания.

II

Реальность – это то, что существует.
Английское слово «реальность» (real) происходит от слова, которое раньше обозначало «королевский» (regal), то есть принадлежащий королю или имеющий отношение к королю.
«Реальный» (real) по-испански также обозначает королевский (royal).
Реальное имущество – имущество, принадлежащее королю.
Реальная недвижимость – недвижимость короля.
Реальность – это то, что имеет отношение к власть предержащему, то, над чем он имеет власть, его владение. Его недвижимость, его имущество.
Идеальный король правит над всем, что можно увидеть. Его глазами. А то, что он не видит, не принадлежит королю, нереально.
Он видит то, что принадлежит ему.
Быть реальным, значит быть увиденным королем.
Королем в его казначействе, где он подсчитывает свое имущество.

III

Я говорю: «Я лесбиянка. Король не считает лесбиянок. Лесбиянки нереальны. Лесбиянок не существует». Чтобы это сказать я использую слово «лесбиянка», и поэтому можно подумать, что для этого есть слово и что, таким образом, у этого должно быть свое место в концептуальной схеме. Но это не так. Позвольте мне пригласить вас на небольшую экскурсию по нескольким стандартным словарям и объяснить, почему я говорю, что в лексиконе королевского английского нет слова для лесбиянок.

Если мы посмотрим слово «лесбиянка» в Оксфордском словаре английского языка (Oxford English Dictionary), то увидим словарную статью, в которой это слово обозначено как прилагательное со значением «имеющий отношение к или принадлежащий острову Лесбос». В соседней статье подробно и весьма положительно описывается некий прибор, который называется лесбийской линейкой; это гибкая измерительная лента которой пользуются плотники. Точка.
Третье издание международного словаря Вебстера (Webster’s Third International) дает определение, которое гораздо ближе к нашему вопросу. В его словарной статье говориться, что лесбиянка – это гомосексуалист женского пола. Дальше выясняется, что «гомосексуальный» означает «имеющий отношение к одному полу». Поясняющим примером идет фраза «гомосексуальные двойняшки», означающая «двойняшки одного пола». Бдительный филолог сделает немедленный вывод, что лесбиянки – это женщины одного пола.

Недавнее издание Университетского словаря Вебстера (Webster’s Collegiate Dictionary) определяет лесбиянку, как женщину, которая занимается сексом или имеет сексуальные отношения с другими женщинами.

С этим определением согласились бы очень многие носители английского языка. Несмотря на то, что это определение слишком узкое, оно, по крайней мере, выглядит понятным. Однако эта внешняя ясность обманчива, и это определение оказывается столь же бессмысленным, как и предыдущее. Ключевым словом в нем является слово «секс»: заниматься сексом или иметь сексуальные отношения. Но что значит заниматься сексом? Для нас очень важно выяснить этот вопрос до конца, поскольку последующие словарные статьи весьма туманно описывают один важный момент, касающийся логики секса. Выяснив этот момент, мы сможем увидеть семантический запрет, который не позволяет признать существования лесбиянок. Это также поможет нам понять связь между местом женщины и местом лесбиянки в рамках фаллократической схемы.
Как правило, словари единодушно определяют «сексуальный» как имеющий отношение к генитальному соединению животных мужского и женского пола, а «заниматься сексом» означает «быть вовлеченным в половой акт», причем «половой акт» определяется, как «проникновения пениса во влагалище, с последующей эякуляцией». Мои собственные наблюдения за тем, как используются эти термины, позволяют думать, что данные определения неадекватны и могут ввести нас в заблуждение. Некоторые случаи употребления этих понятий на самом деле совпадают со словарным описанием. Например, родители и наставники часто напоминают молодым женщинам, что если те собираются вести активную половую жизнь, они должны ответственно относиться к возможной беременности. В этом контексте слово «сексуальный», очевидно используется в самом прямом смысле, который дается в вышеупомянутом определении. Однако существует масса действий и процессов, которые мы называем «сексуальными», причем без какого-либо семантического отклонения, которые тем не менее не подразумевают проникновения мужского полового члена во влагалище человеческого существа женского пола. Проникновение мужского полового члена практически куда угодно, особенно если оно сопровождается эякуляцией, считается сексом или имеющим отношение к сексу. Более того, действия, которые никак не связаны с эрекцией, проникновением полового члена и эякуляцией, как правило, не считаются сексуальными; так же как действия, в которых не присутствуют проникновение полового члена и эякуляция, не считаются сексом. Например, если мужчина ласкает и возбуждает ребенка-девочку и доводит ее до оргазма, но при этом не вводит свой половой член и не эякулирует, то этот мужчина может сказать (и большинство говорящих на английском языке с ним согласятся), что он не занимался с ней сексом. О мужчине и женщине можно сказать, что они занимались сексом, и что они не занимались сексом независимо от того, что произошло или не (это очень важно) произошло по отношению к возбуждению или оргазму женщины, или к ее влагалищу; термин «заниматься сексом» используется лишь по отношению к тому, что происходит с пенисом.

При первом рассмотрении словарных понятий «секс» и «сексуальный» кажется, что все проявления сексуальности – это гетеросексуальность по определению и что «гомосексуальный» содержит внутреннее противоречие. Безусловно, есть случаи употребления данных терминов, когда данное утверждение верно. Однако обычно нет ничего семантически странного, когда мы говорим, что какие-то двое мужчин занимаются сексом друг с другом. Согласно этому употреблению, любая ситуация, в которой присутствует один или несколько пенисов, – это ситуация, результатом которой может быть нечто, что можно было бы назвать сексом. Но и при этом, явно более широком определении женщины без мужчин не могут сделать ничего такого, что можно было бы назвать «сексом» без семантической неувязки. Сказать, что одна женщина занимается сексом с другой женщиной все равно, что сказать, что две утки борются на руках.

Когда словарь определяет лесбиянок, как женщин, которые занимаются сексом или имеют сексуальные отношения с другими женщинами, это определение делает лесбиянок невозможными с точки зрения формальной логики.

В поиске других слов в языке, которые могли стать определением лесбиянок, этих безымянных существ, сразу же приходят на ум такие просторечные выражение, как «dyke», «bulldagger» и другие. Возможно, хорошо, что стандартные словари и не пытаются дать определения таким понятиям. Обычно эти два выражения используются для описания женщин, которые имитируют мужчин, одеваются как мужчины или пытаются быть мужчинами. Как бы мы не определили круг женщин, которых воспринимают подобным образом, очевидно, что он не совпадает с кругом женщин-лесбиянок. Почти о каждой феминистке, как и о многих других женщинах, говорили, что они хотят быть мужчинами, в то время как об очень многих лесбиянках так не говорят. Слово «dyke» было принято некоторыми лесбиянками в качестве термина солидарности, которым можно гордиться, но большинство говорящих на английском языке не знают этого его значения.

Одно из определений «лесбиянства», которые в настоящее время предлагают лесбиянкам – это филогиния – женолюбие – полярная оппозиция мизогинии – женоненавистничества.

В нескольких словарях, с которыми я работала, есть определение слова «мизогиния», но не т слова «филогиния». В одном словаре я нашла определение филогинии, как нежности по отношению к женщинам, а в другом, как донжуанства. Очевидно, что ни то, ни другое определение не означает любовь к женщинам в том смысле, который нужен лесбиянкам и который они ищут в существующем лексиконе, чтобы описать самих себя. Согласно словарям, в английском языке нет ни термина для описания полярной противоположности женоненавистничеству, ни понятия, означающего человека, чья характерная ориентация на женщин является полярной оппозицией женоненавистничеству.

Если мы расширим поиск, мы можем посмотреть более старые слова, такие, как викторианские «сапфизм» и «сапфист». В университетском словаре Вебстера для студентов «сапфизм» определяется просто, как лесбиянство. Но Оксфордский словарь английского языка предлагает определение поинтереснее. В словарной статье к слову «сапфист» мы читаем, что это люди увлекающиеся противоестественными сексуальными отношениями между женщинами. Определение этих отношений, как «противоестественных» говорит о многом, ведь то, что противоестественно противоречит законам природы, или противоречит естеству вещества или существа, о котором идет речь. Но, что противоречит законам природы, не может существовать вообще – именно поэтому мы и называем эти законы законами природы. Назвать что-то «противоестественным» значит сказать, что этого чего-то не существует. Это определение называет сапфистов, то есть лесбиянок, невозможными как по законам природы, так и по законам логики.
Мнение о том, что лесбиянство невозможно в природе и что никто не может быть лесбиянкой по своей природе, существует уже давно и распространено даже среди таких людей, которые знают наверняка и на основании веских фактов, что существуют женщины, которые хотят заниматься и занимаются определенными вещами с другими женщинами и которые открыто и искренне признаются в определенных чувствах и определенном отношении к женщинам. Лесбиянство может быть названо противоестественным в том смысле, что если женщина лесбиянка, предполагается, что это не то, кем она является на самом деле.

Считается, что это несчастье или результат неудавшихся попыток решить какую-то проблему или разрешить какой-то конфликт (и если бы можно было бы найти какой-нибудь другой выход, она поступила именно так и не была бы лесбиянкой). Предполагается, что лесбиянками становятся не своему собственному естественному предрасположению, а под воздействие некоей силы, действующей извне. В этом смысле «быть лесбиянкой» понимается так же, как некоторые люди понимают «быть преступником» или «быть алкоголиком». Это противоестественно так же, как противоестественна болезнь. Чтобы еще яснее понять это значение «противоестественности», можно сравнить его с предполагаемой «естественностью» женской гетеросексуальности. По мнению большинства быть гетеросексуальным, значит просто «быть». Это вообще никак не интерпретируется. Гетеросексуальность не считается следствием чего бы то ни было. Ее не рассматривают, как возможное решение какой-то проблемы или результат воздействия каких-то обстоятельств. Исходя из этого мнения все женщины являются гетеросексуальными, а некоторые почему-то ведут себя по-другому. Рассуждая подобным образом, нельзя сказать, что кто-то в том же смысле является лесбиянкой.

Есть люди, которые искренне верят в реальное существование извращенцев и людей с отклонениями. С теми, кто в это не верит, у них, тем не менее, есть нечто общее. И те, и другие, считают, что рассматриваемые нами поведения и отношения неестественны для людей. Как же тогда классифицировать женщину, которая называет себя лесбиянкой? Либо поверить ей и считать ее не вполне человеком, либо считать ее вполне человеком, но не верить, что она лесбиянка.

Лесбиянка.

Жительница острова Лесбос.

Это так странно, что когда я пытаюсь назвать себя и объяснить, кто я такая, на своем родном языке я нахожу только это слово – настолько чужое, настолько фальшивое, настолько безнадежно неточное. Почему меня называют жителем «острова Лесбос»?

Использование слова «лесбиянка» для того, чтобы нас назвать, – это четырехкратная оговорка, это заламинированный эвфемизм. Чтобы нас назвать, приходится ссылаться на название острова Лесбос, который в свою очередь является косвенной ссылкой на поэтессу Сапфо (Sappho) (которая, говорят, там жила), которая, в свою очередь, косвенно отсылает нас к пережившим несколько патриархальных тысячелетий фрагментам ее стихов, в которых, в свою очередь (если вы еще не потерялись), предусмотрительно прямо не называется пол существа, которое писало эти стихи или кому они были написаны…причем предполагается, что вы каким-то образом знаете, что именно содержится в этих стихах, написанных на греческом диалекте более двух с половиной тысяч лет назад на каком-то маленьком острове, затерявшемся в просторах Эгейского моря, о который плещутся волны цвета темного греческого вина.

Вот это поистине потрясающий трюк – дать имя, которое не говорит ни о чем.

Философ Дж.Л.Остин (John Langshaw Austin), говоря о связи между языком и представлением о реальности, заметил следующее: «Наш общий набор слов включает в себя все те разграничения, которые мужчины посчитали достойными упоминания, и все те связи, которые они посчитали достойными обозначения, в течение жизни многих поколений».

«наш» «общий набор слов»
«мужчины посчитали»
«разграничения, не достойные упоминания»
«связи, не достойные обозначения»

Да, откровение, но и лицемерие тоже. Дело не в том, что эти разграничения и связи недостойны упоминания и обозначения. Дело в том, что мужчины не хотят о них говорить. Не хотят или не смеют.

IV

Когда говорят, что некая вещь или некий класс вещей вытесняются определенной концептуальной схемой или что эта вещь или класс вещей не входят «в число ценностей, на которых надстроены переменные этой системы», или в число онтологических обоснований этой системы, это может означать по меньшей мере одну из трех вещей. Во-первых, что в этой системе нет ни простого ясного термина для обозначения этой вещи или класса вещей, ни приемлемого способа их описания. Например, именно в этом смысле западные концептуальные системы вытесняют те организующие силы, которые называют «кармой». На самом деле, я не уверена, что вообще это можно назвать «организующими силами», и это проливает свет на наш вопрос. Второе, что могут иметь в виду, когда говорят, что нечто выходит за концептуальные рамки какой-то схемы, это что термин, который якобы дает определение вещи внутренне противоречив, как, например, «круглый квадрат». Нельзя никак объяснить из значений класса «круглый» и класса «квадрат», что означает данное выражение. Третьей интерпретацией фразы «некая вещь исключается данной схемой» может быть то, что, согласно фундаментальным принципам общего устройства мира, эта вещь не может существовать в природе. Примером служит отрицание существования животного, полученного скрещиванием кошки и собаки. Утверждение о том, что такое существо возможно, шло бы вразрез с нашими представлениями о мире и о животных, которые лежат в основе глубинных пластов нашего мировоззрения.

Понятие «лесбиянка» – это единственный класс вещей, который я когда-либо пыталась определить, единственный концепт, который я когда-либо пыталась объяснить, который оказывается вытесненным более чем одним из описанных выше способов. На самом деле, исходя из нашего анализа, это понятие вытеснено всеми тремя способами. Можно «не верить в лесбиянок» по тем же причинам, по которым мы не верим в «собакокошек» или круглые квадраты; или невозможно найти точное место понятию «лесбиянство», так же как и понятию «карма» – оно никак не увязывается с остальными моими понятиями; ему нет места в моем активном концептуальном словаре.

Именно чрезмерно активное вытеснение лесбиянок, среди прочего, позволяет сказать мне, что они исключены из схемы. «Это невероятное упорство, эта метафизическая атака избыточной мощности» говорят о некоей манипуляции, о желании побыстрее отвести глаза, внимание, мысли. Там, где есть манипуляция, есть мотив, и вряд ли причина состоит в физиологических деталях частной жизни определенных женщин. Значение этого вытеснения, столь тотального и решительного, связано, по моему мнению, с сохранением фаллократической реальности в целом и с положением женщин вообще в структуре этой реальности…

V

В самом начале я сказала, что лесбиянки нереальны, что лесбиянок, как таковых не существует. Я хочу сказать больше – женщины вообще не вписываются в фаллократическую схему, они нереальны, как таковых их не существует. Но проблемы женщин в этой доминантной реальности сложны и парадоксальны, и это подтвердит любая женщина, опираясь на свой опыт ежедневного общения с мужчинами – то она нужна, то про нее забыли; то ее ставят на пьедестал, то ее насилуют; то за ней ухаживают, то ее игнорируют. Даже те наблюдения, на основе которых я делаю вывод, что в фаллократической реальности женщин не существует, тоже показывают нам элементы этого парадокса. Эти наблюдения хорошо известны феминистам; мы возвращаемся к ним вновь и вновь по мере того, как мы открываем новые пласты из значений.
Есть два вида вытеснения женщин, которые теперь уже «очень часто замечают». Один – это понимание человеческой истории как истории действий и организаций мужчин, а другой – длинный и грязный список убийств и издевательств над женщинами в западной цивилизации. Оба этих вытеснения уверенно проложили ей дорогу в будущее – первое в литературе и различных теориях, а второе в технологических проектах типа отбора спермы с целью увеличения числа рождаемых мальчиков или вынашивания ребенка без участия женщины, клонирования, хирургического изменения мужского пола на женский. И то, и другое вплетено в длительную религиозную и политическую баталию между теми мужчинами, которые хотят добиться централизованного мужского контроля над женским репродуктивными функциями, и теми, которые хотят добиться индивидуального контроля над женскими репродуктивными функциями. (Я говорю о борьбе по поводу абортов, насильственной стерилизации, условий рождения и т.п.)

Рассудительный человек мог бы сказать, что эти попытки вытеснить женщин отражают явное признание того, что женщины существуют, – что проекты идеологического и физического уничтожения женщин изначально предполагают веру в существование объектов, подлежащих уничтожению. В каком-то смысле я с этим согласна. Тем не менее, в фаллократической реальности существует специфическое соотношение убеждений и действий, которое, я думаю, характеризует всю структуру этой реальности. Согласно этому соотношению уничтожение может рассматриваться как шаг, предшествующий несуществованию уничтожаемых объектов. Это сумасшедший поворот на 180 градусов от разумной корректировки своих взглядов, чтобы они соответствовали действительности, которую мы постоянно и активно открываем для себя. Согласно другому представлению, человек начинает со сказочно преувеличенных представлений о себе самом и решает изменить мир, дабы он соответствовал этому мнению.

Я нашла хороший пример этого странного образа действий у Г.Дейсмонс (Harriet Desmoines) в ее курсе о продвижение Соединенных Штатов через североамериканский континент. Вышло так, что белые люди, достигнув огромных и богатых прерий в центре континента, назвали прерии «пустыней». Они придумали пустыню, они приняли прерию за пустыню, и сто лет спустя это опять пустыня (правда, в настоящее время этот факт не очень очевиден из-за ежегодного использования мегатонн химических удобрений). Они и правда верили, что то, что было перед их глазами, настоящая пустыня. По крайней мере, исторически зафиксировано: они сказали, что увидели.

Вот еще подобный пример – из научно-медицинской области. Я его нашла в работе Э.Ван Тассел (Eileen Van Tassel). В человеческой биологии и человеческой медицине стандартно предполагается, что вид состоит из двух полов – мужского и женского. Конкретные физические данные о том, что есть люди неопределенного пола или что «половые характеристики» могут быть многоплановыми, а не однозначны, «все или нечего» – не признаются, как будто их не существует вовсе. Более того, такие данные изымаются и уничтожаются химическим и хирургическим «лечением» и «исправлением». В этом случае, так же как и в случае непризнания живых и богатых прерий, уничтожение фактов и конкретных предметов не демонстрирует признание этих фактов или предметов; напротив, это явная демонстрация веры в то, что эти факты не факты и эти предметы не существуют.

Если подобный способ взаимосвязи убеждений и действий на самом деле типичен для фаллократической культуры, то можно сконструировать или реконструировать те идеи, которые лежат в основе концептуальной схемы этой культуры. Это можно сделать, рассматривая проекты, которые предпринимаются данной культурой на основе убеждения, что цели проектов отражают базовые идеи культуры. Как уже было сказано, издавна существуют проекты, конечной целью которых является мир без женщин. Исходя из этого, мы можем заключить, что те, кто предпринимают эти проекты, верят в несуществование женщин.

Многие из нас впервые осознали эту мысль о несуществовании женщин – и нашем несуществовании – когда задумались над вопросом о так называемом, общеродовом термине «man», [В английском языке слово «man» может переводиться как «мужчина» и как «человек». Второе значение этого слова и есть общеродовое значение, о котором говорит автор. В этом смысле «man» обозначает любого представителя человеческого рода – Прим.пер.] который вообще-то таким совсем не является. Слово «women» («женщина») означает представителя рода женского пола, а название самого рода передается словом «man» («мужчина»/ «человек»). Термин «мужчина/ человек женского пола» страдает логической невозможностью, которой, однако, мы не видим в таких терминах, как «терьер женского пола» или «птица женского пола». Это наводит на мысль, что само представление об этом роде существ (исходя из которого были даны названия) предполагает отсутствие представителей женского пола. Мне кажется, что мы еще лучше поймем значение этого факта, когда увидим, как он связан с другим интересным явлением, а именно с тем примечательным фактом, что столько самых разных мужчин так часто заявляли и заявляют, что они не понимают женщин.

Слушая или читая подобные высказывания мужчин об этой непонятности женщин, я представляю, что мужчины – это такие люди, которые по какой-то странной причине видят все, кроме машин. Они постоянно поражаются реву мотора и звукам сигнала и потирают ушибленные места от столкновения с этими невидимыми объектами, которых они не могут ни избежать, ни контролировать, ни объяснить. Но это все равно не точное сравнение, ведь эти же самые мужчины вполне признают наше физическое существование, по крайней мере, существование наших физических тел. А вот не видят они нашей души.

Фаллократическая схема не дает женщинам права самостоятельно воспринимать и видеть. Мужчина считает, что его собственное восприятие в одно и то же время и формирует точку зрения, и само формируется ею. Мужчина обозначает реальность и дает название вещам; он порождает и мысль, и восприятие.

Постольку, поскольку фаллократическая схема вообще допускает восприятие женщинами мира, их восприятие определяется, как пассивное, вторичное по отношению к мужскому восприятию, и не имеющего никакой силы. Аристотель сказал об этом прямо и ясно: «У женщин есть ум, но нет власти».

Представьте себе, что два человека смотрят на статую, один спереди, а другой сзади, и что тот, кто стоит спереди, думает, что другой должен видеть абсолютно то же, что и он. Он никак не может понять, почему его описание статуи настолько отличается от его собственного. Будто бы женщины – роботы, присоединенные к органам чувств мужчины, которые не могут пользоваться своими органами чувств, не могут самостоятельно воспринимать, не могут иметь или сформировать свою точку зрения. И потом они никак не могут себе представить, как мы сделаны внутри и как мы выдаем тот результат «на выходе», который мы выдаем, из того материала «на входе», который, как они полагают, абсолютно идентичен тому, что есть у них. Мужчине недоступно предположить, что мы видим с другой точки зрения, и поэтому видим то, что он видеть не может; эта мысль просто не вписывается в его круг зрения, если он в целом не считает женщин самостоятельно воспринимающими мир, то есть, если он не считает женщин мужчинами (читай: людьми). Неудивительно, что такой мужчина не понимает женщин.

VI

Думаю, что можно вполне основательно заявлять об исключение женщин из фаллократической схемы после того, как мы рассмотрели почему и как это происходит. Однако в то время, как женщин стирают со страниц истории и не принимают во внимание в теориях, физически уничтожают в геноцидных чистках и не допускают в общество тех, кто имеет власть им в жизни, и в языке, с другой стороны нас регулярно и систематично приглашают, соблазняют, склоняют, принуждают, даже платят, чтобы мы постоянно и весьма близко общались с мужчинами и участвовали в их проектах. Тут положение женщин вообще радикально отличается от положения лесбиянок. Лесбиянок не приглашают к участию – ни в семье, ни на вечеринке, ни в проекте, ни на параде, ни на войне. В любой игре для женщины место найдется. Жена, секретарша, горничная, проститутка, дочь, ассистентка, няня, любовница, портниха, редактор, сиделка, доверенное лицо, массажистка, машинистка, мать. Все это – места для женщин, и мужчины делают все, чтобы женщины там оказались.

Женщины, но не лесбиянки.

Вытеснение женщин из фаллократической схемы впечатляет и пугает своим размахом и даже фатальностью, но этот процесс никак нельзя назвать простым или абсолютным. Существование женщин в одно и то же время абсолютно необходимо для доминирующей реальности и ее сторонников и неразрешимо проблематично. Эта двойственность нашего существования происходит от того, что оно и предполагается фаллократической реальностью, но в то же время выходит за ее рамки и не может быть ее частью. Существование женщин – это задний план, на фоне которого на переднем плане существует фаллократическая реальность.

Сцена переднего плана создается движением фигур переднего плана на фоне статичного заднего плана. Мы видим, определяем и идентифицируем фигуры переднего плана как таковые только в сравнении их движения по отношению к фону. Пространство, на котором происходит движение этих фигур, образуется и определяется их движением по отношению друг к другу и к заднему плану. Однако передний план никоим образом не является частью или не включен в фон и пространство заднего плана. Мы не видим фон, когда наше зрение сфокусировано на фигурах переднего плана, и если вдруг что-то привлекает наше внимание на заднем плане, мы перестаем различать фигуры переднего плана. Внимание к фону может привлечь любое внезапное и отчетливое движение. Поэтому фон должен быть либо статичным, либо однотипным рисунком небольших, регулярных и повторяющихся движений. Чтобы передний план оставался единым целым, единым пространством, в котором есть отдельные, но взаимосвязанные объекты, на заднем плане ничего не должно происходить.

В моем представлении фаллократическая реальность – это то пространство и фигуры, которые составляют передний план, а постоянно повторяющаяся однообразная деятельность женщин – задний план, на фоне которого происходит основное действие. Для существования переднего плана необходимо, чтобы, чтобы ничто не связывало его с фоном, и тем не менее оно абсолютно зависит от его существования. Для большей ясности мы можем более конкретно расширить эту метафору – представив фаллократическую реальность в виде театральных постановок на сцене.

Движения актеров на фоне декораций и задника составляют и поддерживают существование и личности героев пьесы. Декорации, бутафория, освещение и тому подобное создаются, устанавливаются, содержаться в порядке и время от времени перестанавливаются (в соответствии со сценарием) рабочими сцены. Рабочие сцены, их движения и результат этих движений не являются ни частью пьесы, ни частью реальности героев. Реальность, внутри которой действия Гамлета имеют свой смысл, развалилась бы на куски, если бы Гамлет заговорил с рабочими сцены или прокомментировал их действия, или если бы расплывчатый задний фон вдруг привлек внимание зрителей каким-то действием.

Положение актеров парадоксально до отчаянья. Актеры абсолютно преданы поддержанию существования своих героев и их реальности: участие в качестве героев пьесы в вечном создании Реальности составляет сам смысл их существования. Реальность героя должна быть прожита с невероятной концентрацией. Актер должен быть полностью погружен в пьесу, его не должны отвлекать никакие мысли по поводу декораций, реквизита или рабочих сцены. Иначе цельность реальности и личностей героев будет нарушена или совсем уничтожена. Но если актеры так интенсивно должны жить жизнью своих героев, то кто будет следить за рабочими сцены, чтобы они вели себя как надо, не уходили раньше времени, не заснули, просто не ушли с работы? (Увы, на место директора или управляющего сцены нет ни Бога, не божественного духа). Те, кто больше всех преданы сохранению реальности пьесы, оказываются как раз теми, кто больше всех заинтересован в порядке за сценой, и эти две задачи вступают в противоречие друг с другом. Больше всего на свете актер хотел бы, чтобы вообще не было никаких работников сцены, которые представляют собой постоянную опасность самому существованию, самой жизни его героя, и поэтому всему смыслу жизни актера; и при этом актер безвозвратно к ним привязан именно из-за своей преданности пьесе. У Гамлета, конечно, не существует таких проблем; в его пьесе никаких работников сцены нет!

Чтобы как-то избежать этой дилеммы, актер может просто плюнуть на осторожность и уйти с головою в жизнь своего героя, потом, естественно, забыть о работниках сцены – и в результате никаких проблем. Или он может сам себя убедить в том, что работники сцены точно так же, как и он, воспринимают окружающее, интересуются теми же вещами, что и он, и точно также, как и он преданы пьесе – то есть, что они роботы! Тогда он будет считать их абсолютно зависимыми и спокойно заниматься своим делом, не заботясь ни о чем другом. Третий способ довольно мрачный, хотя, возможно, самый разумный – это технологическое решение проблемы.

Можно построить настоящих роботов вместо рабочих сцены. Учитывая самый главный смысл существования актера – преданность пьесе, любое решение подразумевает ту или иную форму уничтожения рабочих сцены. И тем не менее, при любом решении необходимо их существование; в третьем случае только чуть больше.

Самым милосердным решением этой актерской проблемы по отношению к рабочим сцены (так как при этом решении уничтожается их уничтожение) было бы научить, убедить или как-то заставить рабочих сцены полюбить актеров и принять их интересы и преданность пьесе, как свои собственные. Одним значительным преимуществом этого решения для актеров было бы то, что в этом случае они были бы избавлены от чувства вины или смущения, неизбежного при уничтожении рабочих сцены, замены их на роботов или попытке вовсе забыть об их существовании. Как оказывается, конечно же, даже это решение далеко не идеально. Рабочие сцены в сладком плену своей нынешней преданности пьесе могут запутаться и вообразить себе, что они сами актеры, – и нарушить постановку, пытаясь выйти на сцену в качестве героев, то есть пытаясь участвовать в создании и сохранении Реальности. Однако существует масса хорошо известных способов справиться с такими попытками, и поэтому в целом это самое популярное решение актерской дилеммы.

VII

Все взгляды, все внимание, все мысли должны быть направлены на пьесу – на фаллократическую Реальность. Рабочих сцены должно быть еле видно, и то, только если это нужно для постановки. Малейшая возможность отвлечь внимание – это угроза превращения прекрасной Реальности в отвратительный Хаос. Даже мысль о возможности отвлечь внимание отвлекает внимание. Нужно придумать какие-нибудь устройства и сконструировать какие-нибудь системы для того, чтобы исключить любую возможность преступной идеи задуматься о чем-либо, кроме Реальности.

Постоянная потенциальная опасность космического несчастья – там, на заднем плане. Нет ничего такого в самой природе фона, что могло бы обеспечить его «правильное» поведение: фон создан не для служения переднему плану, он просто там, где он есть. Поэтому «слежка» за вниманием являются одним из направлений деятельности сторонников фаллократического общества. Они должны сделать так, чтобы заметить хоть что-нибудь на заднем плане было совершенно невозможно; они должны сделать так, чтобы было невозможно даже подумать, что можно что-нибудь разглядеть на фоне.

Увидев, таким образом, что ими движет, мы теперь можем понять, что собственно хотят запретить нам понимать фаллократы. То, что они хотят запретить людям даже представить себе как возможное, – это зритель, видящий интересное увлекательное действие на заднем плане, – зритель, внимание которого сконцентрировано на рабочих сцены и их действиях. Фаллократы не могут просто вычислить таких зрителей и уничтожить их, ведь это отвлекло бы их собственное внимание на этих преступников, а значит, и преступление, а значит, объект преступления, а это разрушит их интенсивное внимание к Реальности.

Король в своем казначействе. Король жаден и считает своим все, что он хочет. Но сама его жадность ограничивает то, что он не смеет считать своим.

VIII

То, что король не может посчитать, – это зритель, который видит сквозь передний план и концентрирует внимание на происходящем сзади. Зритель, чей взгляд прикован к рабочим сцены – к женщинам. Зритель, который видит в женщине сильную личность со своими собственными интересами, а не робота. Зритель, у которого нет причин хотеть уничтожить женщин; зритель, не преданный Реальности. Взгляд такого зрителя, угрожающий самому существованию реальности, – первый шаг к пониманию, кто такие лесбиянки. Можно попробовать определить лесбиянку, как человека, не преданного фаллократической реальности благодаря направленности своего взгляда, своего внимания, своих привязанностей. Она не предана делу сохранения этой реальности и тех, кто этим занимается. Хуже того, она настолько не предана этой реальности, что может разрушить ее в мгновение ока. Конечно, это прозвучит экстремально, возможно даже истерично. Однако, внимательно вслушиваясь в заявление фаллократов, понимаешь, что они на самом деле думают, что феминистки, которых они вполне оправданно считают лесбиянками, обладают достаточной силой для свержения цивилизации, разрушения существующего социального порядка, уничтожения человеческого рода – и все это лишь фактом своего существования.

Даже фанатики, конечно, не верят по-настоящему в то, что какая-то одна диссидентствующая лесбиянка в состоянии разложить цивилизацию на атомы, да еще в мгновение ока. Концептуальные схемы живут в огромных массах людей и базируются на общих соглашениях, и поэтому диссидент-одиночка не в силах что-либо значительно разрушить – мой личной опыт не такой уж сильной диссидентки доказывает мне то же самое. Чего боятся фаллократы, и в чем они более-менее правы, так это заразности диссидентского взгляда на мир, который может пошатнуть некогда незыблемое единое восприятие, этот фундамент Реальности.
Стать лесбиянкой – значит изменить направление своего внимания в процессе некоего онтологического перехода. Когда это происходит, чувствуешь, будто мир рассыпается на части. Кажется, что совсем пропала способность воспринимать, но потом ты обретаешь ее заново.

Такое превращение открывает дорогу возможности подобных изменений и для других.

Гетеросексуальность для женщин – это не просто вопрос сексуальных предпочтений, не больше, чем лесбиянство. Это вопрос направленного внимания (в чем, собственно, лесбиянство и состоит) в метафизическом контексте, не контролируемом ни лесбиянками, ни гетеросексуалками.

Внимание – это своего рода страсть. Когда твое внимание сосредоточено на чем-то, само твое существование меняется по отношению к этому предмету. Одной из составляющих этого существования является эротическое восприятие. Предмет нашего внимания привлекает и направляет наши физические и эмоциональные усилия.

Если лесбиянка видит какую-нибудь женщину, эта женщина может это заметить. Тогда появляется целый спектр возможностей. Женщина, чувствуя, что ее видят, понимает, что ее можно увидеть; она также понимает, что любая женщина сама может видеть, то есть активно и самостоятельно воспринимать окружающее. Вместе с этим осознанием женщина видит логически вытекающую возможность считать себя способной к самостоятельному восприятию и изменению направленности своего внимания по своему усмотрению. Для всех женщин мира это заря новой жизни, жизни, в которой можно выбирать. Лесбийский взгляд на мир разбивает сам механизм, который автоматически снова и снова заставляет женщин выбирать (хотя вряд ли это можно назвать выбором) гетеросексуальность. Несуществование лесбиянок – та деталь механизма, который обеспечивает отсутствие самой возможности выбора или альтернативы в корне, а именно в момент зачатия.

Для того, чтобы фаллократическая реальность продолжала существовать, необходимо, чтобы внимание женщин было более сосредоточено на мужчинах и их делах – на пьесе, а не на женщинах – рабочих сцены. Женолюбие, как спонтанное и постоянно направление внимания, и прямо, и косвенно является угрозой сохранения этой реальности. В этом и заключается причина столь тщательного вытеснения лесбиянок и сила изгоев, и, возможно, путь к освобождению женщин от угнетения в мужской культуре.

IX

Я писала эту работу не для того, чтобы выдвинуть или доказать какой-то определенный тезис, а для того чтобы просто сказать что-то достаточно ясно и достаточно понятно, о чем можно было бы задуматься. Лесбиянкам нет места в концептуальной схеме, и это положение вещей не естественное, а искусственное. Мы начинаем понимать, что лесбиянок начинает отвергать сама схема и что для этого есть определенные мотивы. И тогда мы начинаем видеть цель этого отторжения – удержать женщин вообще «на своем метафизическом месте». Верно и то, что лесбиянки по своей позиции вне системы могут видеть то, что не видно изнутри. То, что они видят, одновременно и делает их лесбиянками, и является причиной вытеснения. Лесбиянки видят женщин. А если кто-то видит женщин, ее без промедления вышвыривают из реальности – через белое когнитивное пятно прямо в черную семантическую дыру. И если вы спросите, что стало с этой женщиной, вам скажут, что она стала лесбиянкой, а если вы попытаетесь выяснить, кто такие лесбиянки, вам скажут, что таких существ нет.

Но они есть.

Мэрилин Фрай «Увидеть и быть увиденной: политика реальности» пер.с анг.О.В.Дворкиной
В сборнике: «Женщины, познание и реальность. Исследования по феминистской философии» М.,РОССПЭН 2005 стр.91-110

http://kandinskiy.livejournal.com

Эмили Грин была одной из основательниц лесбийской деревни, и сейчас, в свои 62 года, она до сих пор предпочитает жить в окружении только других лесбиянок. Она и еще 19 женщин собственными руками построили несколько домов на юге штата Алабама, куда в 1997 году переселились участницы сообщества из Флориды – Пагоды.

За закрытыми воротами, код к которым постоянно меняется, женщины живут тихой жизнью в общине, которую они называют Алапайн. Эту крошечную деревню не замечают другие жители этого консервативного штата. «Я пришла сюда, потому что я хотела жить на природе, и я хотела, чтобы моими соседями были лесбиянки», – говорит Грин, медсестра на пенсии. Она надеется, что другие пожилые женщины смогут собрать деньги, чтобы создать собственные общины, где можно будет жить вместе и ухаживать друг за другом в случае тяжелой болезни.

Каждый день Грин уходит гулять в лес вместе со своими двумя собаками – Лили и Ритой Мэй. Последняя была названа в честь Риты Мэй Браун – радикальной феминистки и автора классического лесбийского романа «Rubyfruit Jungle». Грин отламывает мертвые ветки деревьев и останавливается возле могилы оленя, которого она похоронила после того, как его сбила машина. Она назвала его Чудо. «Я говорю со своим Чудом каждый день. Это одна из многих радостей жизни здесь», – говорит она.

В США об этом мало кто знает, но Алапайн – это одна из более чем 100 общин лесбиянок в Северной Америки, которые обычно называют «земли женщин». Все эти общины основаны на одной и той же философии, которая зародилась еще в 1970-х годах. Большинство таких общин сейчас переживают спад, в них может проживать всего две женщины, так что Алапайн остается одной из самых крупных таких деревень. Большинство жительниц уехали или уже умерли. В то время как молодое поколение лесбиянок уже не так жаждет уйти из гетеросексуального общества, да и о самих землях женщин они редко знают.

«Молодому поколению не пришлось проходить через то же, что и нам», – объясняет Грин. Она и другие женщины из Алапайн описывают, как они вели двойную жизнь в молодости, изображали из себя гетеросексуальных женщин на работе и даже состояли в браке с мужчинами. «Я стала открытой лесбиянкой в середине 1960-х годов, тогда даже слова «лесбиянка» не говорили», – рассказывает Грин. «Теперь нам нужно решить, что делать дальше. Через 20-25 лет мы уже вымрем».

За воротами Алапайн, рядом с границей штата Джорджия женщины живут в простых домах и трейлерах, называя свою деревню в честь богини – Диана-драйв. Они встречаются во время общих трапез, смотрят вместе фильмы и проводят «лунные круги», во время которых они читают поэзию и обсуждают такие темы как: «Как на нас отражается спад Меркурия?»

Женщины согласились дать интервью New York Times только при условии, что местоположение их общины не будет указываться, так как они опасаются нападений посторонних. Многие женские земли живут изолированно уже не одно десятилетие, рекламируя доступные дома или комнаты только через знакомых или через лесбийские газеты и журналы с ограниченным тиражом.

Однако женщины из Алапайн с готовностью согласились на интервью, потому что они боятся, что их женская община исчезнет, если они не будут обращаться к молодым женщинам. Уинни Адамс, 66 лет, описывает себя как «радикальную феминистку и лесбиянку-сепаратистку». Она продала свой дом во Флориде в 1999 году и переехала в Алапайн. Раньше она была замужем, у нее есть две гетеросексуальные дочери. Она работала консультантом по управлению информационными системами, но была вынуждена уволиться, когда на работе узнали о ее сексуальной ориентации.

Адамс живет вместе с Барбарой Мур, 63 лет, которая в 1960-х годах служила в армии, но «охота на ведьм», которую развернули против военнослужащих геев и лесбиянок, вынудила ее уйти. Обе женщины, которые, как и другие жительницы Алапайн, когда-то были замужем и имели детей, говорят о том, что им пришлось пережить очень многое из-за своей гомосексуальности.

«Я делала все, что от меня ожидали. Я закончила колледж, я устроилась на работу, я нашла себе мужчину, я родила двоих детей. Но все это было как-то неправильно. Я не понимала, что я лесбиянка, потому что я даже не знала, что это значит. В 1950-е и 1960-е никто об этом не говорил. Прошло немало времени, пока я смогла это осознать и начать открыто говорить об этом», – рассказывает Адамс.

Адамс принимает каждое, даже самое маленькое, решение, – в какой ресторан пойти, кого нанять для ремонта, какую музыку слушать – в зависимости от того, поддержит ли она в итоге других женщин. «Для меня – это настоящий мир. Это очень мирный мир. Я не слышу ничего кроме падающих листьев. … Мужчины совершают насилие. Если в комнату, где были одни женщины, заходит мужчина, то динамика сразу же меняется. Поэтому я и решила полностью уйти от такой динамики».

Помимо примерно 20 женщин, живущих в Алапайн (некоторые в одиночку, некоторые парами), еще 15 собираются переехать сюда, чтобы провести здесь пенсию или построить летний дом. Некоторые жительницы выращивают фрукты и овощи, а одна пара содержит четырех кур, которых они называют «золотыми девочками».

Жительницы общины не афишируют себя среди своих соседей, большинство из которых – баптисты, однако пока проблем с посторонними у них не возникало, в отличие от других женских земель. «Мы не рекламируем наше лесбийство. Люди знают, кто мы такие. Нам здесь не нужны те, кто делает политические заявления», – говорит Моргана МакВикар, одна из основательниц Алапайн. По словам женщин, иногда в городе о них говорят – «те женщины-художницы» или «эти женщины, которые ремеслами занимаются».

Одна из проблем, из-за которой к ним не приезжают молодые женщины – трудоустройство. Многие лесбийские сообщества расположены вдалеке от городов. Только одна жительница Алапайн работает на полную ставку – социальным работником в городе. Другие живут на сбережения или доходы от консультирования и случайных подработок.

Джейн Р. Дики, профессор психологии и женских исследований в колледже Хоуп в Мичигане, занимается исследованием одной из женских земель в Миссури. По ее словам, она была поражена разницей между жительницами общины и своими студентками. «На самом деле есть здравый смысл в том, чтобы развивать свою идентичность женщины и создавать пространство для женщин. Прежние феминистки чувствовали потребность в том, чтобы найти отдельное пространство, где можно черпать новые силы. Однако сейчас молодые феминистки приходят в ужас от политики идентичности, от того, чтобы причислять себя к той или иной категории», – объясняет доктор Дики. Молодые женщины часто беспокоятся, что лесбиянки старшего поколения слишком ригидные, в то время как им следовало бы проявить гибкость, хотя бы для того, чтобы сохранить то, что они создали.

Впрочем, немногие женщины, даже в Алапайн, придерживаются строгого сепаратизма. Однако Ранд Холл, 63 лет, которая переехала в общину вместе со своей 50-летней падчерицей в 2006 году, считает, что именно в современном мире сепаратизм имеет смысл. «За этими воротами все еще мужской мир», – говорит Холл, издатель газеты для геев и лесбиянок на пенсии. «И этот мир не безопасен для женщин, точка. Так что все очень просто».

«Здесь мне не нужны занавески. Здесь мне не нужно думать о том, что кто-то будет подглядывать, как я переодеваюсь. Здесь также есть чувство сообщества, чувство, что мы поддерживаем друг друга», – объясняет Хол. «Здесь нет конкуренции. Когда женщины живут вместе, они начинают сотрудничать. Они не смотрят, кто преуспевает, а кто терпит неудачу. Это только в обычном мире все так происходит. Это там кто-то должен быть на вершине, а все остальные внизу».

GAY.BY

Если же мизогиния действительно обсуждается здесь, в США, то часто речь идет только о патриархальном наследии этой страны. На женских группах, например, мы часто говорим о том, что мужчинам исторически принадлежали власть, привилегии и доступ, которых не было у женщин. Как ведущая таких групп, которая часто говорит о мизогинии, я предупреждаю участниц, что хотя я считаю, что различия во власти между мужчинами и женщинами – это хорошее начало, меня особенно беспокоит та мизогиния, которую усвоили сами женщины.

Как женщинам, нам необходимо сознавать, что мы делаем сами с собой и с другими женщинами. Если мы будем это игнорировать, то это явление продолжит влиять на каждый аспект нашей жизни. Чтобы изменить статус кво и разобраться с проблемой внутренней мизогинии, мы должны сначала научиться ее видеть.

Вот как она может проявляться:

Смущение, сомнения и обесценивание себя

Женщины очень часто начинают свою речь только после предварительных оговорок: «Я не уверена, но мне кажется…» или «Может быть, это и не так, но я думаю…», вместо того, чтобы просто сделать ясное и прямое утверждение. Это публичный способ выразить сомнения в себе и обесценивание собственного мнения.

Очень часто как на женских, так и на смешанных группах, участницы демонстрируют эту тенденцию, при этом они совершенно не осознают, что они это делают. Если обращать на это поведение внимание и начать его осознавать, то это помогает изменить его.

Кажется, что женщины также часто хотят отказаться или приуменьшить свой вклад в организацию или эффективность команды. Когда их хвалят за их работу, некоторые женщины до сих пор отвечают: «О, это ерунда», вместо того, чтобы принять комплимент и сказать: «Спасибо. Да, я очень много работала над этим проектом».

Уверенность в собственной неприемлемости

Наше общество постоянно говорит женщинам, что их физические данные неприемлемы, потому что они не дотягивают до рекламных образцов красоты. Это в первую очередь относится к цветным женщинам, женщинам старшего возраста и женщинам, которых считают слишком полными. Очень важно отметить, что идеализируемые/рекламные женщины – это обработанные и нереалистичные образы.

Женщины учатся тому, что они неприемлемы, не только с помощью узких стандартов красоты. В целом, в нашем обществе, если какие-то качества считаются мужскими, то они высоко ценятся, если эти качества считаются женскими, то они обесцениваются. В организациях женщины быстро понимают, что если они хотят принятия, то им нужно «идентифицировать себя с мужчинами», что лучший способ действия – это подражание мужчинам.

Недавнее исследование компании Catalyst показало, что «чтобы добиться повышения, большинство женщин развивают такой стиль общения, который привычен для мужчин-менеджеров».

Однако даже этого мало для принятия. Если женщины выбирают «делать это как мужчины», то их за это критикуют. Женщинам внушают, что в организациях им нужно не вести себя слишком агрессивно, слишком уверенно, слишком требовательно. А для мужчин в тех же организациях эти же характеристики считаются адекватными и поощряются.

Ненависть и недоверие к другим женщинам

Как часто вы говорили или слышали, как это говорили другие женщины: «Я терпеть не могу работать с женщинами. С ними одни проблемы!» Это внутренняя мизогиния. В своей работе «Ревность, зависть и соперничество среди девочек» Энн Литвин демонстрирует, откуда идет это недоверие и как оно приводит к горизонтальному насилию – когда женщины причиняют вред друг другу.

Один из самых больших вопросов для многих женщин в начале женской группы: «Как я смогу доверять этим женщинам?» Очень часто причина этого недоверия в том, что женщин в течение жизни учили не доверять женщинам (откровенное мизогинистское послание), а также в предыдущем опыте внутренней мизогинии между женщинами.

Принижение и отказ поддерживать женщин

В организациях большинству женщин не хватает поддержки и наставничества. Как показало исследование Catalyst, о котором говорилось выше, 46% женщин – по сравнению с 13% мужчин – говорили, что их карьере препятствует отсутствие ролевых моделей.

Что вы можете сделать

Опыт сотрудничества на женских группах дает женщинам чувство поддержки со стороны других женщин, очень часто это тот опыт, которого у них не было раньше. Если вы хотите лучше поддерживать женщин, или возможно, стать ролевой моделью, вот шесть ключевых способов по борьбе с внутренней мизогинией:

1. Примите решение противостоять своей и чужой мизогинии.

2. Постарайтесь замечать мизогинию вокруг вас.

3. Распространяйте информацию и статистику, такую как в этом опросе Catalyst.

4. Помогайте женщинам понять, когда они проявляют мизогинию, например, когда они допускают обобщения и стереотипы в отношении женщин, вроде: «Все женщины такие (нужное подчеркнуть) стервы, эмоциональные, завистливые, ненадежные и т.п.»

5. Попросите других женщин обращать внимание на вашу собственную внутреннюю мизогинию, например, когда вы говорите похожие фразы или когда вы обесцениваете собственные утверждения такими оборотами как «Я могу ошибаться, но…»

6. Проявляйте сострадание, а не осуждение, когда вы замечаете собственную или чужую бессознательную мизогинию, в противном случае, вы недалеко от нее уйдете.

Цитируемая литература:

Women and Men in U.S. Corporate Leadership: Same Workplace, Different
Realities? Catalyst. New York, 2004

Litwin, Anne. Jealousy, Envy and Rivalry in Girls. Unpublished paper 2003.

http://community.livejournal.com/feministki

КОЛЛЕГИ ПО РАБОТЕ, ЛЮБОВНИЦЫ, СОРАТНИЦЫ

Дел Мартин родилась в 1921 году. Хотя она знала о своем влечении к женщинам с раннего возраста, в 19 лет она вышла замуж за бывшего одноклассника и родила ребенка. Однако позднее она влюбилась в женщину, живущую по соседству, и поняла, что ей нужно получить развод. Ей повезло – после бракоразводного процесса дочь осталась с ней. Ей пришлось нелегко – маленький ребенок на руках, трудности с поиском работы, плюс необходимость разобраться в собственных чувствах. В конце концов, две подруги по работе согласились оказать ей «моральную поддержку» и сходили с ней в лесбийский бар. Так она впервые встретила других женщин своей сексуальной ориентации, но сами бары ей категорически не понравились.

Филис Лион работала вместе с ней в редакции журнала. Она родилась в 1924 году, получила хорошее образование, мечтала о журналистике и смогла стать репортером криминальной хроники. Отношений с мужчинами у нее никогда не было, и она их не хотела, но мысль о том, что она лесбиянка, не приходила ей в голову. Мартин, тем временем, совершила камин-аут – рассказала нескольким сотрудницам, включая Лион, о своей гомосексуальности. Только тогда Лион впервые задумалась о собственной ориентации. Постепенно они стали близкими подругами, а затем и любовницами.

Начав жить вместе, они сначала пытались изображать из себя «буча и фем», так как это были единственные известные модели жизни лесбиянок. Жесткое деление на бучей и фем, то есть, мужеподобных и подчеркнутых женственных лесбиянок было характерной особенностью послевоенной лесбийской субкультуры. Изначально это было связано с появлением женщин в «мужских» профессиях, для чего они часто, независимо от ориентации, переодевались мужчинами. Возможность выдавать себя за мужчину также помогала оградить спутницу от приставаний на улицах бедных районов. Сначала деление диктовалось экономическими и практическими соображениями, но потом оно стало «обязательным требованием» для посетителей подпольных лесбийских баров. Сами Мартин и Лион описывали это так: «Мы играли в эти роли на публике, а потом мы шли домой и ссорились из-за них».

Они пытались найти похожих на них друзей в барах, но обнаружили, что все «в основном общались в своих группах, где все знали всех, и к посторонним относились с подозрением». Знакомая для многих ситуация. Но для истории их недовольство культурой баров оказалось большой удачей, так как в итоге они решили организовать у себя дома что-нибудь похожее на «социальный клуб».

ДОЧЕРИ БИЛИТИС

Был сентябрь 1955 года. Мартин и Лион пригласили еще три знакомые им пары и основали клуб «Дочери Билитис». Название было заимствовано из «лесбийского» цикла стихов французского поэта Пьера Луиса. Тогда никто не планировал, что «Дочери» станут первой общественной организацией лесбиянок. Это были скорее домашние посиделки с возможностью нормально пообщаться и потанцевать под модную пластинку. Ничего претенциозного.

Однако остановиться на встречах дома у них не получилось. Общение привело к обсуждению проблем, с которыми постоянно сталкиваются лесбиянки. Мартин и Лион пришли к выводу, что мало безопасных мест для общения, нужно менять отношение общества. К тому же, к этому моменту они узнали о существовании первых организаций геев – Обществе Маттачин и ONE. Они начали проводить публичные дискуссии, посвященные различным темам, и отпечатали 200 копий первого в мире лесбийского журнала – Ladder, который затем стал выходить регулярно.

«Дочери Билитис» делали акцент на персональной взаимопомощи. Они помогали женщинам привести жизнь в порядок и вернуться в гомофобное общество уже с силами и навыками, которые позволят там выжить. По словам одной из ранних участниц: «Это был дом для лесбиянки. Она могла прийти туда и найти помощь, дружбу, принятие и поддержку. Она также могла помочь другим лучше понять себя». Однако годы шли и новая эпоха принесла и новых сторонников.

НА ВОЛНЕ ФЕМИНИЗМА К СВИДЕТЕЛЬСТВУ О БРАКЕ

В 1970-х годах началась так называемая «вторая волна» феминизма, новый расцвет движения за равные права для женщин. Одновременно у «Дочерей Билитис» появились молодые участницы, и Дел и Филлис постепенно отстранились от работы организации, как это часто бывает с основателями. В отличие от большинства «активистов прошлого», они смогли почувствовать перемену времени и переключились с предоставления личной помощи на политическую борьбу за права геев и лесбиянок в Сан-Франциско.

Знаменитая пара поставила перед собой неблагодарную задачу – они пытались улучшить отношения между мужчинами и женщинами в ЛГБТ-движении и одновременно преодолеть гомофобию внутри женского движения. Так, в 1970 году Дел Мартин написала очень известную статью «Прощайте, мои чужие братья», в которой она резко критиковала откровенный мужской шовинизм прежнего гей-движения. Они также оказывали давление на ведущие женские организации, которые боялись признать дискриминацию лесбиянок «своей» проблемой.

Одновременно они занимались продвижением лесбиянок на выборные государственные должности и сами работали в различных городских службах. Вместе Лион и Мартин также стали авторами нескольких книг о лесбиянках, в которых они рассказывали историю раннего лесбийского движения и доказывали, что женская гомосексуальность является нормальным и здоровым образом жизни.

Как феминистки «второй волны» они занимались и «общими женскими» проблемами. Так, в 1979 году они помогли открыть гинекологическую клинику, где предоставлялось бесплатное лечение, и которая была названа Службы здоровья Лион-Мартин. Дел Мартин занималась изучением проблемы домашнего насилия и издала известную монографию по этой теме – «Избиваемые женщины».

Годы брали свое, но бездействовать эти женщины не могли по определению. Поэтому вместо ухода на пенсию они создали организацию для пожилых политически активных лесбиянок – «Old Lesbians Organizing for Change».

Похоже, Мартин и Лион просто были обречены становиться первопроходцами, за что бы не брались. Они все время делали что-то первыми. Поэтому справедливо, что в 2004 году они стали первой однополой парой, вступившей в брак в США в городе Сан-Франциско. Правда, потом эти браки были отменены штатом, но в историю они все же вошли.

Лишь двадцать человек со слезами на глазах наблюдали, как женщины, прожившие вместе 51 год, произносят брачные клятвы. Дел на тот момент было 83 года, а Филлис – 79 лет. Многие гадали, в чем секрет такой долгой и счастливой жизни вместе. Сама Филлис сказала в интервью 2003 года: «Если бы у нас был секрет, то мы бы написали книгу и заработали бы миллионы долларов. Мы любим друг друга, у нас похожие интересы. Наши жизни были очень похожи до того, как мы встретились». Вряд ли многим удастся повторить их рекорды, но одно можно сказать точно – если бы не они, история была бы другой.

Lesbi.ru

Бучи стараются быть галантными кавалерами. Фото Katherine Welles

Уже много лет я пытаюсь понять, как же объяснить особую природу отношений бутч-фемм лесбиянкам, которые считают, что бутч-фемм – это просто калька с гетеросексуальных отношений. Мои собственные корни восходят к этой лесбийской традиции, и это анализ личного опыта одной лесбиянки.

В конце 1950-х годов, когда я шла по улицам, то многие подростки-натуралы принимали меня за бутч и называли меня «буллдайк». Тем не менее, когда я заходила в «Морскую колонию», бар лесбиянок рабочего класса, ища подруг и, временами, любовницу, то я была фемм, женщиной, которая любила и хотела, чтобы ее лелеяла сила бутч. Сейчас мне сорок лет (1981 год). Хотя я была лесбиянкой более двадцати лет, и я приняла феминизм как мировоззрение, но я вижу бутч за километр, и у меня до сих пор мурашки по коже от ее силы. Вопреки стереотипам, эта сила не питается за счет идентичности фемм. Отношения бутч-фемм, в моем личном опыте, были очень сложным эротическим утверждением, а не дешевой гетеросексуальной репликой. Они были наполнены собственным лесбийским языком походки, одежды, жестов, любви, отваги и независимости. Ни одна из женщин-бутч, которых я тогда знала, включая женщин, которых принимали за мужчин, не позиционировала себя как мужчину. Они провозглашали себя запретными женщинами, которые были готовы открыто заявить о своей страсти по отношению к другим женщинам, и для этого они надевали мужскую одежду, символизировавшую их ответственность. Такая ответственность подразумевала сексуальную опытность. В 1950-х годах это была огромная смелость, заявление, что у тебя нет проблем с тем, чтобы возбуждать другую женщину, это был политический акт.

Эротическое партнерство бутч-фемм одновременно было подпольным флагом протеста и интимным изучением женской сексуальности. Это не случайно, что именно пары бутч-фемм чаще всего страдали от насилия на улицах, и заставляли более ассимилированных и скрывающихся лесбиянок умолять их не вести себя так очевидно. Приведенный ниже отрывок из письма Лоррейн Хансберри, опубликованный в журнале Ladder в 1957 году, показывает политические последствия заявления бутч-фемм. Это письмо – мольба о скрытности, чему причина, как мне кажется, эротическая очевидность визуального имиджа бутч-фемм.

Иногда я жду, что «приличная» лесбиянка не оглянется на улице при виде «бутч», которая идет под руку со своей подругой, с их характерными брюками и короткими стрижками. Но на мгновение это все равно беспокоит. Это делает невозможной дискуссию даже с самыми просвещенными (в обнадеживающем смысле) гетеросексуальными друзьями.

Один из критиков этой статьи предполагает, что реальная проблема была в том, что «многие другие лесбиянки в то время считали, что принятие культурных ролей бутч-фемм не отражало жизнь большинства лесбиянок. Они считали эти социализированные роли ограничивающими реальность и потому не хотели, чтобы точка зрения бутч-фемм представляла их собственную».

Однако мой опыт жизни в то время говорит о том, что причина была совсем не в этом. Пара бутч-фемм смущала других лесбиянок (и до сих пор смущает), потому что она делала лесбиянок культурно видимыми – ужасное действие для 1950-х годов. Язык, который использует Хансберри – такие слова как «приличные» и «характерные» – это ключ к пониманию, который отражает то, что хотелось спрятать: явный сексуальный контекст двух женщин вместе. Ladder выступал за «поведение и одежду приемлемые в обществе», и именно эту политику прославляет Хансберри. Желание сойти за своих в комбинации с радикальной работой по выживанию, которой занимался Ladder, были парадоксом Америки пятидесятых. Письма в Ladder впервые озвучили годы боли, открыли дверь к интенсивному личному опыту, дали право голоса «непристойному» населению в годы маккартийской охоты на ведьм. Выживание означало, что нужно сделать заявление о публичной чистоте. Однако на страницах самого журнала анализировались все аспекты лесбийской жизни, включая отношения бутч-фемм. Ladder был уникальным проектом баланса 1950-х. Он лелеял секретную и подпольную жизнь, предварительно вывесив флаг ассимиляции.

Тем не менее, главный урок о поле, гендере и классе, который воплощали бутч-фемм, был не в отвержении со стороны своих, а в той ярости, которую мы провоцировали на улицах. Поскольку иногда фемм одевались точно так же, как и их любовницы-бутч, условно гетеросексуальные роли были не всегда очевидны, и в то же время наш вид считался оскорбительным. Я верю, что мы так злили натуралов не потому что они считали, что мы их копируем, а как раз наоборот: мы были символом эротической автономии женщин, сексуальным достижением, которое исключало их. Физические нападения были попытками уничтожить это независимое эротическое партнерство. Чаще всего нам кричали: «Ну и кто из вас за мужика?» Это не столько отражение нашего лесбийского опыта, сколько признание в том, что в культуре натуралов для нас не существует категорий. В пятидесятые мы шли по улице держась за руки. Мы знали, что мы напрашиваемся на насилие, но мы не хотели жертвовать своими потребностями ради чужой злости.

Ирония в том, что радикальное, политическое заявление 1950-х годов впоследствии стало реакционным опытом, противоречащим феминизму. Это одна из причин, по которым я должна написать о старых временах – не для того, чтобы романтизировать отношения бутч-фемм, но чтобы сохранить период лесбийской культуры, который я считаю важным, и который слишком легко заклеймить как эру ненависти к себе.

Два года назад в Канзасе во время Национальной конференции ассоциации женских исследований было представлено слайд-шоу, в котором весело опровергались мифы о лесбиянках. Шоу было использовано в классах сексуального образования для натуралов. На одном из слайдов было комическое изображение «мифа» об отношениях бутч-фемм, которое голос за кадром комментировал так: «В прошлом лесбиянки копировали гетеросексуальный стиль, называли себя бутч и фемм, но больше они так не делают». Я ждала до конца презентации, чтобы сделать собственное заявление, но я сидела там с чувством, что мы так сильно стараемся завоевать принятие гетеросексуалов, что мы готовы загнать своих же в подполье. Я знала, что почувствует женщина бутч или фемм, когда увидит это слайд-шоу, и я поняла, что цена за социальное и поверхностное принятие слишком высока. Если мы отрицаем тему об отношениях бутч-фемм, то мы отрицаем и тех женщин, которые так жили и до сих пор живут.

Из-за сложности и аутентичности опыта бутч-фемм я считаю, что мы должны пересмотреть термин ролевая игра, которым обычно описывают этот вид любви. Я не считаю, что этот термин может отразить подобный опыт. Как фемм, я делала то, что естественно для меня, то, что казалось мне правильным. Я не учила свою роль, я совершенствовалась в любви. Искусственные ярлыки ждали нас, в то время как мы открывали свои сексуальности.

Мы называли себя в соответствии с нашим культурным ритуалом, этот язык отражал наше время в истории, но сейчас эти слова воспринимают в отрыве от сложной сексуальной и эмоциональной реальности. Женщины, которые не были знакомы с такой жизнью, приходили в бар впервые и тут же спрашивали: «А ты кто, бутч или фемм?» Большинство в ответ молча смывались. Реальными вопросами, которые стояли за ними были: «Ты сексуальна?» и «Ты безопасна?» Бутч и фемм означали самые разные сексуальные ответы. Мы шутили о бутчеватых фемм или феммных бутч, о том, что последнее время чувствуем себя как кики (и так, и так). Мы шутили о том, как мы не оправдываем ожидания: «Приводишь бутч домой, а она сразу на спину падает». У нас был свой кодовый язык для смелого мира, за жизнь в котором многие платили дорогую цену. В 1980-е очень трудно воссоздать, что эта сексуальная игра значила для лесбиянок 1950-х. Однако я думаю, что лесбиянкам необходимо это понять, а не стыдиться своего эротического наследия.

Год назад пара моих подруг обсуждали свой опыт в отношениях бутч-фемм на занятии по женским исследованиям. Обе они были гомосексуальны с 1950-х годов, и обе они принимали активное участие в раннем гей-движении. «Я пыталась объяснить сложную природу сексуальности бутч, этот баланс между силой и нежностью», – сказала Мэдлин. «Это желание угождать друг другу, которое в корне отличается от гетеросексуальных отношений, где женщина существует, чтобы угождать мужчине».

Когда она это говорила, я поняла, что это было не просто эротическое заявление о двух женщинах вместе. Была и остается сексуальность бутч и сексуальность фемм, а не «женщины, которая ведет себя как мужчина» и «женщины, которая ведет себя как женщина». Это специфическая лесбийская сексуальность, которая сформировалась в определенных исторических условиях и выполняла свою культурную функцию. Например, как фемм, я любила сильный и жесткий секс; возможность отдавать и получать; сложные эротические игры; рассчитанный флирт, который предшествовал встрече бутч и фемм. Но основное наслаждение было в том, что мы – две женщины, а не в маскараде. Когда женщина говорила: «Давай, детка!», а я старалась вместить в себя как можно больше ее руки, я никогда не слышала голос мужчины или социальной роли. Я слышала голос женщины, повидавшей мир, смелой женщины, чьи руки отвергают любые запреты, ограничивающие женщин.

Для меня эротическая сущность отношений бутч-фемм состояла во внешних различиях женщин и осознанной заботе друг о друге. Я любила мою любовницу за то, как она выглядит, как и за то, что она делает. Одежда была частью этого – эротическим сигналом, то, как подстрижены ее волосы на затылке, ворот ее рубашки, то, как она держит сигарету, символическое розоватое кольцо на ее руке. Я понимаю, что со стороны это кажется внешними атрибутами, но вместе это был стиль, который означал политическое заявление в 1950-е. Настоящее партнерство было основано на общих задачах, а стиль показывал, что комфортно для женщины, которую я люблю. Мои руки и губы делали только то, что комфортно для них. Я никак не ограничивала себя в сексе из-за того, что я фемм. Я ловила ртом своих любовниц, чтобы выразить свое восхищение их силой, смелостью, эротической независимостью. …

Как вы уже могли понять, цель этого эссе – стряхнуть наши предубеждения. Мы отказались от нашего недавнего прошлого слишком быстро. И поскольку это было тихое прошлое – женщины из бара не писали книг – очень просто его не слышать. Многие женщины говорили мне: «Я никогда не совершила бы каминг аут в то время, когда это сделала ты». Но я лесбиянка пятидесятых, и этот мир создал меня. Я скучаю на лесбийских конференциях, удивляясь от академического языка программы, и я знаю, что меня смущает респектабельность некоторых аспектов современного лесбийского мира. Когда Моник Виттинг во время конференции Ассоциации современного языка заявила: «Я не женщина, я – лесбиянка», то это вызвало шок у аудитории, но для меня это была осмысленная фраза. Конечно, я женщина, но еще я принадлежу к другой географии, и эти два мира очень сложны и уникальны. …

Женщины бутч-фемм сделали лесбиянок видимыми, ужасающе очевидными в тот исторический период, когда не было никаких движений, чтобы защитить нас. Их появление говорило об эротической независимости, и они часто навлекали на себя ярость и цензуру, как в своем собственном сообществе, так и среди натуралов. Сейчас пришло время отказаться от осуждения и начать задавать вопросы, начать слушать. Необходимо слушать не просто слова, которые звучат уже не так в 1980-е, но и жесты, грусть в глазах, блеск побед, движения рук, истории, рассказанные пренебрежительным, но упрямым тоном. Среди нас есть молчание 1950-х годов, и это молчание продолжится, пока кто-то не будет слушать. Если мы это сделаем, то мы начнем понимать, как наш лесбийский народ выжил и создал свое эротическое наследие.

«Lesbian Culture: An Anthology. The Lives, Work, Ideas, Art and Visions of Lesbians Past and Present», edited by Julia Penelope and Susan J. Wolfe. – 1993.

Lesbi.ru

ЛЮБОВЬ ДВУХ НЕ ЛЕСБИЯНОК

Карен Томпсон (Karen Thompson. Род. в 1947) всегда была уверена в своей гетеросексуальности. По крайней мере, ей не приходилось в ней сомневаться до встречи с Шэрон Ковальски (Sharon Kowalski. Род. в 1956) в 1976 году. Они обе были преподавательницами в государственном Университете Миннесоты, и обе не считали себя лесбиянками, даже когда влюбились друг в друга, и у них начались отношения.

В 1979 году они приняли решение жить вместе. У них был налаженный быт и любовь друг к другу, которую они скрепили маленькой свадебной церемонией. Так они прожили четыре года. Сексологи утверждают, что через четыре года большинство семейных пар расстаются. Они не расстались. Их ждало испытание посерьезнее.

В 1983 году 3 ноября пьяный водитель врезался в машину, в которой была Шэрон и ее племянница, погибшая на месте. Шэрон Ковальски впала в кому. Из коматозного состояния ей удалось выйти, но травмы привели к очень тяжелым мозговым нарушениям, означавшим пожизненную инвалидность.

ЛИШЕННАЯ ВСЕХ ПРАВ

Из-за травм мозга Шэрон оказалась парализованной, страдала от потери кратковременной памяти и не могла говорить. Постепенно при помощи Карен она начала выражать мысли с помощью клавиатуры, на которой смогла печатать.

Однако консервативная семья Шэрон и слышать не хотела ни о каких гомосексуальных связях. В июле 1985 году Дональд Ковальски, отец Шэрон, получил опекунство над своей 27-летней дочерью. Шэрон печатала снова и снова, что она хочет остаться с Карен, но ее мнение больше не играло никакой роли.

Заботиться о ней семья не собиралась – ее определили в бедный приют для людей с инвалидностью. Единственная вещь, о которой они действительно позаботились – строгая инструкция для персонала не позволять Карен Томпсон видеться с их дочерью. Карен подала в суд, но он быстро признал Шэрон недееспособной.

БЕСКОНЕЧНАЯ БИТВА

Карен так просто не сдалась. Пока Шэрон мучилась, находясь в приюте, Карен вела свою судебную баталию. Всего за услуги адвокатов ей пришлось заплатить 300 тысяч долларов. Одновременно она начала кампанию в СМИ и занялась просвещением общественности. Вынужденная стать открытой лесбиянкой, Томпсон обнаружила, что именно сообщества геев и лесбиянок, также как и сообщества инвалидов могут помочь ей снова быть с Шэрон.

Ее жизнь превратилась в одно постоянное путешествие – из одного места в другое, еще один семинар, еще одна встреча, еще одно выступление. Она использовала любую возможность для поиска сторонников – гей-парады, лесбийские музыкальные фестивали, организации инвалидов.

В результате ее усилий ЛГБТ-сообщества впервые в истории объединились с сообществами людей с инвалидностью. Одна за другой проходили демонстрации, где на транспарантах было написано «Свободу Шэрон Ковальски» и «Верните Шэрон домой». Кто-то передавал Карен деньги на судебные издержки, кто-то просто выражал моральную поддержку.

В сентябре 1988 года суд постановил, что Шэрон способна понимать происходящее и выражать свои желания. В феврале 1989 года Карен впервые увидела Шэрон после длительной разлуки – ей было разрешено навещать ее в приюте. Она продолжила бороться за опеку, и в 1991 году Шэрон и Карен, наконец, полностью выиграли свое дело. Шэрон вернулась домой.

ЖИЗНЬ ВСЕГДА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Карен Томпсон стала другим человеком – несколько лет юридических и политических сражений изменят кого угодно. Теперь она снова была с Шэрон, но она также стала открытой лесбиянкой, членом различных политических организаций, известным общественным деятелем. Только теперь Шэрон начала выступать вместе с ней.

Состояние Шэрон начало стремительно улучшаться, как только она вернулась домой, хотя ее серьезная инвалидность никуда не исчезла. Ей до сих пор трудно говорить, и она обычно общается с помощью специального устройства, ей также приходится пользоваться коляской для передвижений.

Карен и Шэрон никогда не смогли бы расстаться, но в какой-то момент они решили, что Карен может начать ходить на свидания и будет открыта для новых отношений. Сейчас Карен Томпсон живет вместе с «семьей близких», которая включает Шэрон и Патти Брессер. Последняя знала Шэрон еще до аварии, что оказалось очень важным – из-за потери кратковременной памяти Шэрон не может запомнить никого и ничего нового, она узнает только тех людей, которых знала до травмы. Патти и Карен начали жить вместе, и Патти работала над тем, чтобы наладить отношения с Шэрон.

Нетрадиционная семья во всех смыслах. Однако теперь их это вряд ли обеспокоит. Эта семья, которую они сами себе выбрали, сами построили, и после всего пережитого – точно заслужили.

Lesbi.ru

ЖИЗНЬ ПОД ВЗГЛЯДОМ КАМЕРЫ

Ти Коринн родилась во Флориде в 1943 году. Она никогда не вела дневник, но вместо этого всегда носила с собой блокнот для зарисовок. Вся жизнь была для нее циклом рисунков. В старших классах она начала носить с собой и фотоаппарат. Наверное, никто не сомневался, кем будет эта девочка, когда вырастет. Она получила дипломы по рисованию и скульптуре, несколько лет преподавала и практиковалась в Европе, увлеклась движением «назад к природе» и созданием коммун, вышла замуж, вернулась в США. Все складывалась хорошо, но все же, что-то было не так.

Ти Коринн все сильнее страдала от депрессии, у нее появились навязчивые мысли о самоубийстве. Успешная женщина была несчастна в детстве – ее отец был алкоголиком, глубоко была скрыта память об изнасиловании в возрасте шести лет. В конце концов, она поняла, что не справляется с проблемами, и «правильные» достижения уже не радуют. Она обратилась к психотерапевту, развелась с мужем, начала встречаться с другими женщинами, стала активисткой движения за права женщин. Так, постепенно, она почувствовала, что вернула себя, ей стало лучше.

Ее жизненный путь продолжал отражаться в «дневнике» картин и фотографий. Именно тогда ее искусство приняло совершенно новый оборот, она решила, что попытается изменить сложившиеся стереотипы, создавая альтернативный взгляд на сексуальность женщин. «В чувственности есть потенциал для преобразований. Если бы у меня было чувство близости с Богом, то это был бы момент оргазма».

ЖИЗНЬ В «СТРАНЕ ЛЕСБИЯНОК»

Для того чтобы посвятить себя новому искусству, Коринн переселилась в земли лесбиянок. И это не метафора – она переехала в Южный Орегон, где представители движения за «лесбийский сепаратизм» пытались создать женские общины, живущие в основном за счет искусства и сельского хозяйства. «Земля женщин» в Орегоне была основана в начале 1970-х годов и продолжает существовать до сегодняшнего дня, хотя ей постоянно угрожает исчезновение.

Женщины сами построили дома в деревне Орегона – это были общежития на несколько человек, не слишком роскошные, но вполне пригодные. Не было ни лидеров, ни «хозяев» – деревня находилась на полном самоуправлении, и вопреки мрачным прогнозам, в ней царил полный порядок. Одной из «задач максимум» общины было создание качественно новой лесбийской культуры, независимой от патриархальных отношений. Именно здесь начался новый этап творчества Ти Коринн, который и принес ей мировую известность.

ЖИЗНЬ БЕЗ «МУЖСКОГО ВЗГЛЯДА»

Ее работы были настолько откровенны, что возникали постоянные проблемы с цензурой, ее альбомы просто отказывались печатать. Единственный сборник ее работ – «Янтры любви женщин» – с большим трудом вышел в 1982 году.

В основном она фотографировала своих многочисленных подруг, при этом все пары на ее работах – реальные любовницы. Фактически Коринн вела фотохронику сексуальной жизни женщин, а не просто создавала искусственные фантазии. В своих работах Коринн постоянно использовала различные спецэффекты – инверсию, соляризацию, калейдоскопы из различных фрагментов. Это объясняется как художественными мотивами, так и тем, что она пыталась сохранить конфиденциальность своих моделей.

Подбор самих моделей также нарушал все каноны – она снимала полных женщин, пожилых женщин, цветных женщин и женщин с различными инвалидностями. Одна из ее «визитных карточек» – фотография, на которой женщина в инвалидной коляске занимается любовью со своей возлюбленной.

Она не ограничивалась только фотографией. Один из ее известных арт-проектов – «The Cunt Coloring Book» («Книга-раскраска пизды»), вышедшая в 1975 году. Книга была именно тем, что указано в названии – сборник картинок для раскрашивания. На них были изображены женские гениталии, стилизованные под цветы. Коринн также написала множество эротических рассказов о лесбиянках, кроме того, она редактировала лесбийскую прозу других писательниц и вела семинары для начинающих авторов.

ЖИЗНЬ, В КОТОРОЙ ЕСТЬ СМЕРТЬ

Главной любовью в жизни Ти Коринн была Беверли Энн Браун, писательница и социальная активистка. Они прожили вместе 14 лет, когда в 2003 году Беверли поставили диагноз – рак кишечника, метастазы в печени, терминальная стадия. Несколько месяцев Коринн ухаживала за умирающей возлюбленной, и верная себе, она запечатлела этот период. В результате появилась последняя из ее серий фотографий: «Рак в нашей жизни».

Она так описывала этот период: «Работая вместе, мы старались раздвинуть рамки вежливости в портретной живописи… Неважно, кто из нас стоял за камерой. Фотографии определялись тем, кто мы есть, как мы реагируем на изменчивую реальность, кем мы были все эти годы».

Вскоре после смерти Беверли у самой Ти была обнаружена очень редкая форма рака – 27 августа 2006 года она тихо умерла у себя дома, хотя и не в одиночестве. Рядом было множество людей – подруги, которые появились у нее за все годы в лесбийском сообществе, постоянно дежурили у ее постели, обновляли в Интернете новости о ее здоровье для людей из разных стран, которые переживали за нее.

После ее смерти был учрежден денежный приз Ти А. Коринн. Его цель – поощрять искусство среди молодых лесбиянок в США. Сама Коринн посвятила много времени и сил преподаванию. Сейчас многие молодые художницы могут вспомнить ее уроки и ее собственные слова двадцатилетней давности: «Когда смерть приходит в наши жизни, очень важно не стать жертвами собственного горя, не позволить боли сделать нас пассивными. Мы страдаем не только от личных потерь, мы теряем нашу историю, нашу культуру. Мы должны найти время, собрать все силы, писать некрологи, сохранять чужие работы, помнить о наших умерших, чтобы оставить их следующим поколениям».

Lesbi.ru